23
Человек с трудом сел на ложе, на котором провел в полубеспамятстве последние… часы? дни? недели?.. В зале царила почти непроглядная темень, и девушки со стариком не было ни видно, ни слышно — вероятно, они куда-то ушли, или же вовсе были мороком, увиденным человеком в полубреду. Но волновали «Берена» — как его окрестила то ли реальная, то ли воображаемая Мэри Джейн — в данную минуту не эти двое, а собственная рука. К сожалению, из-за темноты не удавалось толком рассмотреть, что с ней, но человеку очень хотелось понять, что же с ним происходит. Он отчетливо помнил, как ящероподобная тварь разодрала мышцы до кости. Так почему же сейчас он может, хотя и с трудом, шевелить левой рукой? У него разыгралось воображение и рана была куда менее серьезной, чем ему показалось поначалу? Трудно было предположить, что здесь ему смогли организовать квалифицированную медицинскую помощь в то время, когда он пребывал в беспамятстве.
Человек осторожно ощупал руку. Возникла боль, но далеко не такая сильная, как он опасался. Рану закрывала тугая повязка, заскорузлая от крови — убедительное свидетельство того, что рыжая Мэри Джейн ему не примерещилась. Похоже, что повязку за все время его пребывания тут не меняли ни разу. Это вызывало беспокойные мысли об антисанитарии и гное, который мог накапливаться под повязкой, но немедленно разматывать повязку человек не стал. У него не было ни чистой ткани, ни воды, чтобы промыть рану, да и окружающая темень в целом мало располагала к таким экспериментам. Подумав о воде, человек понял, что хочет пить, а когда вспомнил, что не пил уже… неопределенно долгое время — захотел еще сильнее. Стоило немалых внутренних усилий отвлечься от мыслей о воде, но сам факт того, что в итоге ему это удалось, через некоторое время показался человеку еще более тревожным, или, как минимум, странным. Он ведь должен сейчас сходить с ума от жажды?.. Или нет? К сожалению, его воспоминания о прошлой жизни — или жизнях ? — были слишком коротки и фрагментарны, и четкого ответа на этот вопрос у него не было.
Мысль о жизнях вызвала в душе новую волну тошнотворной дезориентации, потери себя, ощущение распадающейся, размывающейся личности. Нет-нет, лучше об этом не думать. Два, казалось бы, совершенно несовместимых осколка разбитой мозаики, должны быть частью общей картины. Обязаны быть. Сейчас лучше не думать об этом, чтобы не сойти с ума. Сосредоточиться на настоящем, на том, что он — это он, «Берен», как назвала его девушка, уцепиться за это имя как за оболочку, оберегающую целостность личности… парадоксальным образом эта мысль вызвала еще одно воспоминание, совсем короткое — еще один крошечный осколок разбитой мозаики, от которой почти ничего не осталось. Это была статичная картинка — изображение, вырезанное то ли на красной глине, то ли выбитое на камне, включавшее в себя птицу с длинным клювом, скарабея и какие-то закорючки, при том все эти знаки были помещены в круг. Человек не помнил, при каких обстоятельствах видел эту картинку, но отчетливо понимал, что она значит: это было имя фараона, заключенное в защитную оболочку, картуш. Может быть даже, он не видел эту красную плиту своими глазами, а вспомнил фотографию, увиденную когда-то… несомненно, этот кусочек воспоминаний принадлежал к жизни и личности «философа». Мысль об имени, которое может стать защитной оболочкой, не дающей сойти с ума и удерживающей личность от распада, вызвало воспоминание о фараоновом картуше, который формально имел иное, в чем-то даже противоположное значение, будучи защитным барьером, призванным уберечь само имя. И все же, человеку чудилась какая-то связь между тем, что только что испытал он и тем, что пытались выразить в виде имени, заключенного в картуш, древние египтяне. И было еще одно странное, трудноуловимое, иррациональное ощущение: как будто бы он, в своей прошлой жизни «философа», разглядывая фотографию фараонова картуша, задался каким-то вопросом — и вот теперь, спустя неопределенно долгий срок, в совершенно неожиданном и неподходящем месте, этот ответ вдруг отыскался. Вряд ли это был значимый вопрос для «философа», но найденный ответ на забытый вопрос оказался неожиданно значимым в самом практическом смысле, здесь и сейчас.