— Телушки нынче в цене, сам видишь, какие справные. Одна к одной.
— Зерна дам, — говорит Горан. — Зерна мы нынче много посеяли.
— Зерно я у купца куплю, — отмахивается Ставр. — До осени оно мне на что? Ты мне камней дай, я у него тогда и соль возьму, и сукно.
Горан молчит и смотрит не на него, а через его плечо, на улицу. Там, у колодца, стоят другие: четверо мужиков и бабы, человек восемь. Стоят они кучно, на Ставров двор не идут и разговаривают между собой вполголоса, поглядывая на нас. Двое мужиков из тех, что у ворот, тоже на них поглядывают, и ни те, ни другие друг другу не кивают.
— Погоди, сейчас браги принесу, — говорит староста, поднимаясь. — На сухое горло какой торг.
И уходит в дом.
* * *
Едва за ним закрывается дверь, от колодца к нам идёт женщина. Мужики у ворот провожают её глазами, один что-то говорит другому, но с места никто не двигается. Она высокая, худая, в тёмном вдовьем платке, лет сорока. Руки у неё красные и потрескавшиеся, и держит она их сложенными под передником. Подходит к Горану вплотную, встаёт между лавкой и колесом нашей телеги, спиной к воротам, и говорит негромко, так, что мужикам у ворот её не слышно.
— Степанида я. Стешей зовут, вдова тутошняя. Ты, Горан, его не слушай. Камень ему нужен, это верно. Только камень он себе берёт, а деревне другое надо.
Горан смотрит на неё и ничего не отвечает. Она и не ждёт.
— Ты стадо видел? Все видят, кто мимо едет, и все думают: вот богато живут. — Она поджимает губы. — Скотина у нас и правда гладкая, ей что, бродит по опушке, кусты обдирает. А люди нет. Лет пять уж как место худое стало. Детишки с осени до весны кашляют, не продохнут. Бабы после родов неделями не встают, а какие и вовсе не встают. Прошлой зимой семерых схоронили, пятеро из них малые. Мой мужик с осени закашлял, а к Масленице его и не стало.
Рядом с ней встают ещё две бабы, от колодца. Одна молодая, с ребёнком на руках, другая постарше.
— Мужики слабые все, — говорит та, что постарше, тоже тихо. — Полдня поработают и садятся, дух переводят. Поле мы засеяли меньше прошлого, а полить нечем, рук нет, вон всё и выгорело. Про камни уж и не говорю, весной кое-как прошлись, а летом кому их чистить. Лес вон к огородам подошёл, сам видел. Каждый год на шаг ближе.
Молодая ничего не говорит. Ребёнок у неё на руках сидит смирно, не вертится, как вертятся дети его лет, и смотрит на нас, не мигая. Дышит он ртом, коротко, и на каждом вдохе у него под ключицами втягивается кожа.
— Мы уходить хотим, — говорит Стеша. — До зимы. Кто к родне на Гряды, кто в Лысую, кто куда примут. Покуда сами ходим. А староста не пускает. Уйдёте, говорит, деревни не станет, купец впишет, что убыль, и дорогу к нам закроют. Стадо, говорит, общее, никто своё не уведёт. По весне мы своих коров с опушки вывести хотели, так его мужики не дали, до драки дошло. С тех пор так и живём: мы у колодца, они у него. За один стол не садимся.