Правит теперь Радим, он вызвался ещё вечером у навеса, и, когда Горан утром спросил, отпустил ли его отец, ответил, не оборачиваясь с передка:
— Отец давно говорит: надо смотреть, что в округе делается, а не только своей деревней жить. Всех знать.
Говорит он это ровно, слово в слово, как, должно быть, слышал от отца не один раз. Горан хмыкает в бороду и больше не спрашивает.
Мы с Жданом и Гораном сидим сзади, на пустых мешках, набитых сеном. Колея после Тёсова мягкая, колёса идут по хвое почти без звука, и бор стоит над нами медный и высокий, ароматный смолой и хвоей. Ждан дремлет, привалившись к борту, и на каждой кочке вскидывает голову.
— Малой-то твой, гляжу, с вами наравне рубит, — говорит Горан, кивнув на него. — Бажен вчера сказывал, что не всякий ихний мужик так топор держит.
— Мы со Жданом навострились, — говорю. — Вдвоём уже управляемся, мне его и учить больше нечему. Он теперь сам видит, где рубить.
Ждан не открывает глаз, но уши у него краснеют.
Вдвоём мы управляемся, это правда. За четыре дня, с охотниками, вышло три дальних камня. А крестиков на Баженовой карте больше двух десятков, и это только те, что охотники видели сами. У нас в Печищах, по моей прикидке, дальних камней около полусотни, у Тёсова не меньше. Охотников в Тёсове двое, у нас Лом один на ногах. Если ходить вот так, по камню за выход, дальний контур не очистить ни к этой зиме, ни к следующей. Тут нужны люди, много, и такие, кого лес пустит.
К развилке выходим ещё по росе, солнце едва поднялось из-за бора. Путевой камень стоит, как стоял, и Радим, не спрашивая, сворачивает налево, на тракт. Здесь колея шире, укатанная до блеска, и камни вдоль обочины держат просветы шире наших. У первого же мох содран недавно, полосами, и под камнем ещё лежат бурые засохшие клочья.
* * *
Отворот к Глухой Воде мы едва не проезжаем. Он уходит от тракта вправо, в лес, и колея на нём узкая, в одну телегу, заросшая посередине травой, а по краям молодым осинником. Радим долго примеривается, прежде чем свернуть, и телега сразу начинает цеплять бортами ветки. Едем по нему долго, дневная жара проходит, а лес всё не кончается.
Камни вдоль отворота весной, видно, чистили, но наспех: мох с боков снят, а понизу он снова взялся, и у подножий за лето поднялась поросль, где по колено, где по пояс. Вторым зрением видно, что держат они плохо: провал фона у каждого мелкий и узкий, а между ними фон стоит густо, почти как в лесу у дальнего камня.
Стадо мы видим раньше деревни. Отворот выходит на широкую опушку, где лес не кончается, а редеет. Старые берёзы и сосны стоят далеко одна от другой, высокие, и кора на них обглодана на высоту коровьего роста. Между стволами ни кустика, ни молодого деревца: всё выедено и вытоптано до земли, только кое-где торчат клочья жухлой травы. И по всей этой опушке, между стволами, бродит скотина. Коровы гладкие, рыжие и пёстрые, многие с телятами. Одна, поднявшись на задние ноги, обрывает с берёзы нижнюю ветку вместе с листьями. Я начинаю считать и сбиваюсь на шестом десятке: дальше они уходят в глубину опушки, за стволы, и одна заслоняет другую, а их там ещё вдвое больше. На пне сидит старик в овчине, при нём собака, и мальчишка гоняет отбившуюся тёлку хворостиной.