Радим присвистывает.
— Вот это я понимаю, стадо нагуляли, — говорит он. — У нас и трёх десятков не наберётся.
Деревня начинается за опушкой, на взгорке. На первой же избе крыша провалилась у конька, и в дыру видно стропила, серые, без единой свежей жерди. У следующей крыша цела, но ворота сняты с петель и лежат во дворе, заросшие крапивой. У двух изб окна заколочены досками крест-накрест, и доски эти почернели так, что заколачивали их не в этом году. Огороды за избами выгорели, ботва на них жёлтая, полёгшая, а на дальнем краю, за последними дворами, к самым плетням подступил молодой березняк, по пояс человеку, густо, как посеянный.
Вторым зрением фон над деревней стоит гуще, чем у нас в Печищах или в Тёсове, и не намного легче, чем в лесу на отвороте.
Детей на улице мало. Двое стоят у плетня и смотрят на телегу, не подбегают и не кричат, как кричали тёсовские. Один из них кашляет, долго, согнувшись, держась за жердь плетня. Ещё один сидит на бревне у колодца, и баба, набиравшая воду, увидев нас, ставит ведро, берёт его за руку и уводит за спину, к себе за подол. Мальчишке лет шесть. Шея у него тонкая, и голова кажется на ней слишком большой.
* * *
Староста выходит нам навстречу сам, ещё до того, как Радим останавливает лошадь. Он невысокий, плотный, с круглым лицом, на нём новая рубаха с вышитым воротом, и идёт он быстро, вразвалку, широко разведя руки, будто собирается обнять телегу целиком.
— Горан! — кричит он ещё с середины улицы. — Вот так гость! На Зольном круге виделись, а теперь сам ко мне пожаловал. Слезай, слезай, чего сидишь.
— Здравствуй, Ставр, — говорит Горан и слезает. Староста обнимает его, хлопает по спине, потом отстраняется и оглядывает нас. На Радиме его глаза задерживаются.
— Завидов, никак? Вырос-то как. А это кто же?
— Мои, — говорит Горан. — Ярек да Ждан. По делу мы к тебе. За скотиной. Ставр расцветает. Он берёт гостя под руку и ведёт вдоль улицы к своему двору, по пути показывая через плетни: вот там бычок двухлеток, вот там тёлки с весны, а вон у опушки бурая, что принесла двойню. Радим трогает лошадь и едет за ними шагом. Двор у Ставра крепкий, единственный на улице с целыми воротами, у крыльца врыта коновязь, и на ней сохнут ремни из покупной кожи, новые, под седло.
У ворот уже стоят мужики, человек шесть. Двое из них бледные, с запавшими щеками, и один дышит тяжело, с присвистом, хотя стоит на месте. Радим ставит телегу у плетня, а Ставр усаживает Горана рядом, на лавку под плетнём, и садится сам.
Торг идёт долго. Староста называет цену, Горан качает головой, тот смеётся и хлопает его по колену.