Устин понял, что это был младший сын Павла Петровича, Василий, избравший стезю учёного и работавший в лаборатории Никольского-Ветрова.
— Царевич, Вы же были в Матвеевом остроге? — удивился Зубков, от удивления мотнувший головой.
— Был. Но теперь я здесь.
— Василий, что ты хотел нам рассказать? — Государь-Батюшка с плохо скрываемой нежностью смотрел на сына.
— Да, отец, мне кажется, что вам надо воспользоваться моим веретеном.
— Веретено… — Павел Петрович задумчиво хмыкнул, — Вы уже года два пробуете запустить этот старый проект Никольского по управляемому полёту. Сколько махин разбилось? Четыре?
— Пять, батюшка. — спокойно сказал Василий, — Но шестой работает без сбоев. Я сам проверял его в действии. Мы слетали на Матвеев остров и вернулись обратно — поломок не было. Все-то тринадцать часов в одну сторону.
— То есть, ты думаешь, что дней за пять-шесть мы можем быть в Столице? — прищурился царь.
— Именно так, батюшка! Я уверен, что всё получится.
— Где ты планируешь брать уголь? — деловито спросил Павел Петрович.
— Мы обустроили сеть станций, почти до самой Столицы.
— Ага… Небось все деньги свои на это дело потратил, Василий? — усмехнулся старый царь.
— Да. — развёл руками царевич, — И Никольский тоже. Мало нам денег дают.
— Вы сами справились. — мрачно буркнул в ответ отец, — А что со связью по дороге?
— На станциях есть телеграф…
— Когда мы сможем вылететь? — Государь, похоже, уже всё решил.
— Через три часа Голиаф закончит принимать уголь и воду, батюшка.
— Голиаф? — удивился царь.
— Ну, это же опытовое судно… — смутился царевич.
— Ладно. Павлик, собирайся — едем к Никольскому. Полетим в Столицу, этого уж точно от нас никто не ждёт.
[1] Заговор (уст.)
[2] Глупость — мать всех бед (лат.)
С непривычки на борту Голиафа было сложно уснуть. Смущало многое начиная с того, что гигантская колбаса, или как её назвали сами воздухоплаватели, веретено, была наполнена водородом, которая, как известно, является главной составной частью гремучего газа, способного разметать в пыль предмет и значительно больший, чем управляемый воздушный шар. Пугала огромная высота, на которой летело веретено. Раздражала жуткая теснота на борту — бо́льшую часть кузовка, как называли подвесной ящик под телом веретена, занимала паровая машина, поэтому места для людей оставалось мало, и в каждой из трёх жилых келий стояли двухъярусные полати для четырёх человек, а больше там места не было вовсе. Но главное, что мешало спать, был непрекращаемый грохот механизмов.
— Как ты это терпишь, Васенька? — устало буркнул Павел Петрович со своего места.