— Конечно, доктор! Пойдёмте со мной… — кивнула тётушка Фрэн, и Джосайя остался лишь под присмотром старого слуги, молча дремавшего на стуле в углу.
— Мир рушится! — размышлял молодой человек, балансируя на грани сна, — Рушится… Монголы… Кто бы мог подумать, что эти несколько тысяч человек, совсем недавно прибывшие из Старого Света, смогут объединить многочисленные и ожесточённо воевавшие между собой племена дикарей и создать своё государство? А вот теперь нам грозит новый Чингисхан…
— Здравствуй, душа моя, Алексей Артемьевич! — старый царь порывисто вскочил и бросился обнимать, без сомнения, великого оружейника, с которым его издавна связывали доверительные отношения.
— Здравствуй, Государь-батюшка! — голос Лобова прозвучал глухо и устало.
Павел, не выпуская плеч гостя, немного отодвинул его и принялся пристально изучать лицо соратника.
— Ты что это, Алёшенька, совсем раскис? Ты что это? Всё о Зое печалишься? — царь посадил своего лучшего металлурга за столик в углу кабинета, а сам присел рядом и принялся лично угощать посетителя, выказывая ему высшую степень уважения.
— Что ж, Государь-батюшка! Я же без неё и не живу. Остался я один на старости лет…
— Оп-па, один! — скорчил забавную гримасу Павел, — Я вот третьего дня твоего Ростислава принимал вместе с его товарищем по Университету, Михаилом Фарадеем. Проекты они свои просили оплатить…
— Ростислав давно столичный житель. — вздохнул Лобов, — Так же, как и прочие мои дети, разбежались по стране… Никого рядом! А я…
— А ты, Алёшенька, совсем одичал на своих заводах… — криво усмехнулся царь, — Уж Фросю-то, младшенькую свою, мог бы и оставить при себе. Чай её муж у тебя в помощниках ходил.
— Ох, царь-батюшка, зачем же мне Ефиму было жизнь портить? Талантлив он, а, посиди подо мной ещё лет пять, и всё — навсегда в помощниках бы остался… А так — скоро академиком станет, в Санкт-Петербурге он первейший химик-металлист, своя лаборатория, Анюта довольна…
— Э, брат… — нахмурился Павел, — Так, коли ты всё так обустроил, то что же грустишь-то?
— Не нужен я никому… Прошу, государь-батюшка, в монастырь меня отпустить! Молить Господа буду за Зоюшку свою…
— Вот, почто вы все, старички-разбойнички мои, к Богу так рвётесь-то? У Бога таких как ты много, а вот у людей-то… — с такой тоской проговорил царь, бездумно отхлёбывая из почти невесомого бокала красное, словно жидкий рубин, вино, что Лобов даже прищурился, пытаясь понять причину явной боли своего повелителя.
— Павел Петрович, да ты что?
— Я? Да повадились ко мне все ходить — в иноки отпрашиваться! — внезапно взорвался царь, — А кто будет новиков учить да науку вперёд двигать? Вот ты думаешь, что твои Ростислав да Ефим талантливы да ловки, и теперь для них весь мир открыт, да? А вот тебе шиш! Балбесы они — первостатейные! Вот что я тебе скажу, Алёша!