Всё было медленным. Как «Лунный свет» — от первой ноты к последней, тягуче, нежно, невыносимо. Его руки на моём теле — каждое прикосновение долгое, ленивое, как будто у нас впереди вечность. Его дыхание — в моё ухо, на мою шею, тёплое, сбивающееся. Я впивалась пальцами в его спину, его плечи, гладя, длинными, медленными движениями. Его голос — шёпот, бессвязный, на двух языках, моё имя вперемешку со словами, которых я не понимала, но чувствовала каждое.
Мне было хорошо. Так хорошо, что хотелось остановить время, заморозить его, запаять в янтарь — вот эту секунду, и эту, и вот эту — чтобы потом, в какой-нибудь холодный ноябрьский вечер, когда он будет в Сеуле, а я — здесь, достать и согреться.
Потом — тишина. Его голова на моей груди, мои пальцы в его волосах — ещё влажных после душа, мягких, пахнущих чем-то незнакомым и одновременно знакомым до боли. Его дыхание — тяжёлое, замедляющееся, успокаивающееся. Моё сердце — быстрое, постепенно находящее ритм.
За окном — московская ночь. Фонарь. Тополя. Где-то далеко — гудок поезда, долгий, тоскливый, растворяющийся в тёплом воздухе.
— Тэджун, — сказала я тихо.
Молчание. Его рука на моём животе — тяжёлая, расслабленная.
— Тэджун?
Ровное, глубокое дыхание. Ресницы — неподвижные, тёмные полукружия на скулах.
Он уснул. На мне, в моей кровати, в моей комнате, через стену от нашего сына. Уснул мгновенно, как падают — рухнул сразу после прокатившейся по нам волне, провалился, отключился, измотанный до предела. Как Женя — без перехода, без капризов, без «ещё пять минут». Отец и сын. Оба засыпали одинаково — мгновенно и бесповоротно.
Я лежала под ним — под его весом, под его теплом, под ритмом его сердца, которое билось мне в рёбра, медленно, ровно, как метроном. Его волосы щекотали мне подбородок. Его рука поднималась и опускалась вместе с моим дыханием.
Завтра будет разговор. Длинный, трудный, необходимый. Сеул и Москва. Контракты и расписания. Его мир и мой. Юна и мама. Продюсеры и тридцать тысяч в месяц. Всё это ждало — за стенами этой комнаты, за этой ночью, за утром.
Но сейчас — его дыхание на моей коже. Его сердце в моих рёбрах. Его ладонь на моём животе. И за стеной — тихое сопение нашего сына, который сегодня впервые уснул на руках своего отца.
Сейчас — этого достаточно.
Я закрыла глаза. Мне было тепло, и тяжело, и спокойно, и страшно, и счастливо — всё разом, в одном аккорде, который звучал нестройно и правильно одновременно.
И я уснула. Под мерный ритм двух сердец — его и моего, — которые бились в темноте, не совпадая, но стремясь совпасть.