В руках у него были цветы. Опять. На этот раз — не анемоны, а маленький букет полевых ромашек, перевязанный бечёвкой. Простой, летний, пахнущий травой.
Он подошёл, положил ромашки на стол передо мной.
— Добрый день, — сказал он. И посмотрел на меня — долгим, внимательным взглядом, скользнув по моему лицу, по волосам, по плечам, по рукам на чашке. И в этом взгляде было всё то же, что и вчера, что и позавчера, что и в тот первый день в студии, когда я сыграла «Лунный свет» и заплакала. Он смотрел на меня так, как будто я была не просто женщиной за столиком, а чем-то таким, от чего невозможно отвести глаза.
— Спасибо, — я взяла ромашки. Поднесла к лицу, вдохнула. — Не стоило.
— Знак вежливости, — он улыбнулся. Той самой улыбкой, с ямочкой на левой щеке, от которой было ясно, что до простой вежливости там — как до Сеула пешком.
Он сел напротив, заказал эспрессо. Достал из портфеля папку — плотную, с логотипом «Вертикаль Медиа».
— Итак, — сказал он, открывая папку. — Шоу. Первый эфир — двадцать восьмое августа. До этого — кастинги, отбор, съёмки промо. Ваше расписание на ближайший месяц.
И он начал говорить о шоу. Профессионально, чётко, по делу. Графики съёмок, даты, студии, формат кастингов, требования канала. Расписание репетиций с участниками, встречи с остальными членами жюри, пресс-конференция в июле. Он говорил, и я слушала, и кивала, и записывала в телефон, и пила латте, и между нами лежала папка с документами и букет ромашек, и ни слова — ни единого — о вчерашнем вечере.
Он не спрашивал. Не давил. Не намекал. Говорил о бюджете, о рейтингах, о Мацуеве, который хочет изменить формат голосования, и о Канторове, который прилетает в Москву в конце июля. Говорил и улыбался, и шутил, и был тем Дмитрием, которого я узнала в первый день — энергичным, тёплым, уверенным.
Но его глаза — серые, внимательные, цепкие — время от времени задерживались на мне чуть дольше, чем нужно. На моей шее, на которой, я знала, виднелись следы. На моих запястьях, которые я прятала под длинными рукавами кофты, хотя на улице было тридцать градусов. Он видел. Замечал. И молчал.
Мы заказали ещё кофе и десерт — чизкейк. Я ковыряла вилкой и думала, что этот мужчина заслуживает правды. И одновременно — что правда уничтожит то хорошее, что между нами есть.
Принесли кофе — второй раунд. Он сделал глоток, поставил чашку, и я увидела, как он собирается. Физически — расправил плечи, чуть наклонился вперёд, и в его глазах появилось то самое выражение, которое бывало у него, когда он хотел что-то сказать и не решался.