Капитан Маржерет, нахмурившись, что-то прорычал своим людям, но было видно, что мои слова не пришлись ему по вкусу.

— Я больше дам! — крикнул я следом. — Вдвое больше, чем вам пообещали эти! Служите честно, и будете вознаграждены!

Маржерет на мгновение задумался, но затем покачал головой.

— Князь, ты проиграл, — сказал он уже по-русски, хоть и с сильным акцентом. — Приказ есть приказ. Мы служим тому, кто платит и кто у власти.

— Уверен? Это твое последнее слово, капитан? — спросил я, чувствуя, как внутри все холодеет.

Маржерет молча кивнул, его рука крепче сжала эфес сабли.

«Твари! — ярилась мысль. — Окружили. И что теперь? Сдаться? Нет уж! А может… дать бой? Здесь, на улице? Пушка из ворот ударит картечью. Да, их больше. Но мы у своего дома. Устроить им тут баню! Вырезать чертям!»

Рука сама легла на рукоять пистоля. Взгляд мой метнулся к деду, дядьям. Они поняли. В их глазах была стальная решимость.

Мацей снова осклабился:

— Ну что, князь? Время вышло. Сдаешься или…

В этот самый напряженный момент, когда я уже почти готов был отдать приказ своим людям открыть огонь, с противоположного конца улицы, из-за спин отряда Мацея, что блокировал выход с подворья, донесся нарастающий гул множества голосов, конский топот и зычные команды.

Люди Мацея и Маржерета, стоявшие лицом к моему подворью, встревоженно заозирались, их строй дрогнул.

— Что там еще за шум⁈ — взревел Мацей, еще не понимая масштаба новой угрозы.

Из-за поворота улицы показалась внушительная сила — плотная масса пеших и конных воинов, которая быстро отрезала людям Мацея пути к отступлению по улице.

И тут же с той стороны улицы, из-за их спин, раздался грозный крик Матвея Григорьевича Волынского:

— Именем Боярской думы! Что за сборище здесь⁈ Кто смеет угрожать князю Андрею Володимировичу Старицкому⁈ А ну, расступись, сволочь, или всех на плаху пошлем!

Голос Волынского был подхвачен его людьми:

— Дорогу! Дорогу верным государевым слугам!

Вот теперь Мацей понял, что оказался в полной ловушке. Его лицо исказилось от ярости и отчаяния. Он оглянулся на меня, стоящего у ворот своего подворья, затем на неумолимо приближающихся сзади воинов Волынского.

Шансов на переговоры или бегство у него не оставалось. Его глаза безумно сверкнули, и он вдруг с неожиданной прытью выхватил из-за пояса короткий пистоль.

— Zdechnąć! — истошно завопил он по-польски, направляя пистоль прямо на меня. Видимо, решил, что если погибать, то хотя бы утащить с собой и меня.

Время, казалось, замедлило свой бег.

Я видел расширенные зрачки Мацея, его палец, нажимающий на курок. Но прежде чем Мацей успел выстрелить, раздался сухой щелчок другого курка.