Воротынский, после секундного замешательства — видимо, не ожидал такого от меня после наших прошлых пикировок — выпрямился и с неожиданным достоинством произнес:

— Если моя служба может быть полезна государству и тебе, князь, я готов.

«Вот так, — подумал я. — Не прямые приказы, а просьба о помощи и совете. И каждому — лестные слова о его значимости. Посмотрим, как они себя проявят. По крайней мере, на время будут заняты и, возможно, почувствуют свою причастность к наведению порядка. А там видно будет, кто чего стоит».

— Стрельцы! — повернулся я к ним. — Надо обеспечить спокойствие в стрелецких слободах и готовность полков. На всех воротах Кремля выставить усиленную охрану! То же самое — на всех воротах Белого города и Китай-города и Земляного! За людишками всякими внимательно следить! Если кто бузу поднимет или грабежом промышлять станет, невзирая на чин, хватать, бока мять и на правеж тащить! Порядок должен быть!

Большинство присутствующих, получив указания, начали расходиться, негромко обсуждая услышанное.

Тут вперед выступил думный дьяк Богдан Иванович Сутупов, человек осторожный, но весьма сведущий в делах бумажных.

— Князь Андрей Володимирович, бояре честные! — начал он, низко кланяясь мне, а затем и собранию. — Ныне, когда свершилось такое великое и страшное дело, и когда народ московский в смятении и неведении пребывает, не худо было бы от имени Боярской Думы и всех чинов государевых составить грамоту ко всему православному христианству. Дабы разъяснить случившееся, вину изменников объявить и народ успокоить, дабы не было шатания в умах.

«А ведь дело говорит дьяк, — подумал я. — Именно это я и собирался сделать, но его предложение, высказанное при всех, только укрепит вес грамоты».

— Слово твое разумно, Богдан Иванович, — кивнул я. — Именно об этом я и хотел сейчас говорить. Такая грамота необходима, и составить ее нужно немедля, пока ложные слухи не поползли по городу. Ты же, как человек в слове искусный, и поможешь нам ее составить. Бумагу, чернила, перо — сюда, на стол!

Мигом принесли все необходимое. Сутупов, поклонившись еще раз, занял место за столом, готовый писать. Вокруг стола сгрудились Одоевский, Хованский, Власьев, Головин, Воротынский и другие наиболее знатные бояре. Дядья и дед встали позади меня.

— Пиши, Богдан Иванович, — начал я диктовать, стараясь, чтобы каждое слово звучало веско и убедительно. От Боярской Думы и от воевод московских, от князя Андрея Володимировича Старицкого и от всего освященного собора всему православному люду…

Сутупов быстро заскрипел пером. Я продолжал, тщательно подбирая слова, иногда советуясь тихим шепотом с Одоевским или дедом Прохором по поводу той или иной формулировки.