Чайки кружат над водой, их крики смешиваются с шумом прибоя. Где‑то вдали гудит паром, идущий к острову. На горизонте — силуэты кораблей, застывшие на фоне закатного неба: оранжевого, розового, фиолетового.
Солнце опускается всё ниже, окрашивая воду в тёплые тона. Лёгкий бриз шевелит волосы, приносит свежесть моря. Мост слегка покачивается от проходящих волн — будто дышит вместе с морем.
Я вижу Женю ещё издалека. Он стоит, облокотившись на перила моста, в тёмной футболке и светлых джинсах. Сумка через плечо. Ветер треплет его волосы, на лице — тень улыбки. Сердце тут же делает болезненный кульбит. Он замечает меня почти сразу — и улыбается по‑настоящему, широко, открыто.
Я сама не замечаю, как ускоряю шаг. Женя тоже идёт навстречу. Мы встречаемся взглядами, и в следующую секунду я оказываюсь в его объятиях. Он крепко прижимает меня к себе, как будто мы не виделись месяцами, а не три дня.
— Привет, — шепчет он мне в волосы.
— Привет, — отвечаю я, уткнувшись в его плечо.
Мы стоим так несколько секунд, слушая шум волн, крики чаек и наше дыхание.
— Я не хочу просто переписываться до сентября, делая вид, что всё в порядке, — говорит Женя, сжимая мои руки. — Я хочу понять, что происходит. И помочь.
Я сглатываю. Впервые кто‑то говорит мне это так прямо. Без намёков, без игры.
— У нас дома тоже не всё гладко, — говорю я, пытаясь скрыть напряжение в голосе. — Всё под контролем. Каждый шаг. Даже наши «прогулки» с Катей... Это всё притворство.
Женя кивает, будто ожидал этого.
— Расскажи, — просит он. — Всё.
Я начинаю говорить. Впервые за долгое время не выбираю слова, не прячусь за маской. Рассказываю про Андрея, охрану, про мамины слова: «Не делай глупостей», про странное чувство, что за мной постоянно кто-то следит.
Женя слушает молча, но его пальцы слегка сжимают мою руку. Это знак: «Я здесь. Не оставлю».
— После смерти отца всё пошло наперекосяк, — говорит он с паузой. — Официальная версия — авария, но следователь долго изучал фото места происшествия. Потом начались проверки из службы безопасности судоходной компании. Они спрашивали, не говорил ли отец о чём-то странном: конфликтах, угрозах.
Я сжимаю его руку в ответ:
— Что было дальше?
— Замороженные счета, спорные документы. А потом появился Дмитрий — друг отца. Он предложил помощь, но чем больше он вникал, тем страшнее мне становилось. Он знает то, что не должен знать.
Мы замолкаем. Вдали снова гудит паром. Солнце почти село, и мост погружается в мягкий вечерний свет.
— Мне страшно, — признаюсь я, и слеза скатывается по щеке прежде, чем я успеваю её остановить.