Ответ пришёл сразу:

«А у Андрея совещание. Он всё равно видел тебя у автомата с кофе».

Я тихо выругался себе под нос.

Конечно.

За эти полгода Андрей каким‑то образом научился контролировать пространство вокруг себя даже на расстоянии нескольких километров. Иногда мне казалось, что у него в Москве спрятаны камеры вообще везде.

После истории с Воронцовым многое изменилось слишком быстро. Часть бизнеса Лебедевых перевели сюда, подальше от порта, бесконечных проверок и тяжёлых воспоминаний. Андрей теперь почти жил между офисами, встречами и судами, Игорь мотался между городами, а я неожиданно для самого себя оказался втянут в работу по‑настоящему.

Сначала просто помогал. Потом начал разбираться. А потом Андрей однажды молча кинул мне папку с документами и сказал:

— Завтра ты едешь вместо меня.

Я тогда минуту просто смотрел на него:

— Куда?

— На встречу.

— Я не умею.

— Научишься.

И ушёл. Это был очень в духе Андрея — бросать в воду, ожидая, что поплывёшь.

Мама и Дмитрий отлично устроились в Зеленоградске. Они нашли свой ритм: тихие вечера у моря, прогулки по набережной, разговоры за чаем. Дмитрий впервые за много лет позволил себе просто быть, без схем и контроля. Мама светилась — в её глазах не было тревоги, что жила там годами. Они строили тихую гавань, и это делало меня счастливым.

А мы с Лизой строили здесь, в Москве, своё будущее.

Я перешёл дорогу, перескакивая через мокрый снег, и увидел Лизу за окном кофейни. Она сидела у окна в светлом свитере, с распущенными волосами, держа чашку кофе. Увидев меня, она прищурилась:

— Девять минут, — сказала она.

— Восемь, — возразил я.

— Девять, — повторила она.

Я наклонился и быстро поцеловал её:

— Ты ужасно душная.

— А ты самоуверенный.

Она улыбнулась, и внутри у меня потеплело.

Я сел напротив и снял шарф. Лиза внимательно посмотрела на меня:

— Устал?

— Очень, — ответил я.

Это была правда. Учёба днём, работа по вечерам, постоянные встречи, цифры, документы, звонки. Иногда я приезжал домой и засыпал прямо в одежде. Но странным образом мне это нравилось. Потому что впервые за долгое время жизнь перестала быть борьбой за выживание. Она стала… нормальной. Насколько вообще может быть нормальной жизнь после всего, через что мы прошли.

Лиза вдруг потянулась через стол и поправила мне ворот пальто — совершенно домашним движением. И именно от таких мелочей иногда сносило сильнее всего. Потому что я до сих пор не до конца привык к мысли, что у меня вообще есть кто‑то настолько свой.

Раньше всё было проще. Девчонок вокруг всегда хватало: в школе, на вечеринках, потом уже после смерти отца — особенно. Красивый, злой, проблемный мальчик почему‑то отлично работал на чужое желание «спасти». Я ни к кому не привязывался. Никогда. Максимум — несколько недель.