Отодвинутый на время ужас быстро возвращался ко мне. Надо срочно что-то делать. Связываться с дядюшкой, каяться и просить совета? Но ведь старый лис наверняка и без того наблюдает за нами… вряд ли упустил бы он возможность наложить на меня следящее заклятье, которое я со своим жалким третьим рангом не замечу.

— С князем-то Модестом что думаешь делать? — спросил я, чтобы хоть чем-то разбить затянувшееся молчание. — Уехал князь по срочному делу в Торжок, но завтра уже воротится в имение.

— Да и пускай возвращается, — махнул рукой Алёшка. — Не буду я его убивать. Вот, пистолет заберите, да и топор, без надобности они уже. И отмычки вот тоже…

— Понял, значит, что в новую жизнь, в Иную, глупо тащить старую человечью месть? — Наверное, не стоило его поддевать, но какая разница? Всё и так уже потеряно.

— Да я и раньше ещё, — усмехнулся он. — Я и в покои-то княжеские шёл не с тем, чтобы застрелить. Просто посмотреть на него хотел, на нелюдя… Я ж тогда ещё не знал, что сам нелюдь.

— А позволь спросить, — поинтересовался я, — с чего вдруг случилась в тебе такая перемена? В Старый Лог ты ведь шёл, пылая решимостью. Я же видел.

— Ну да, когда шёл, пылал, — подтвердил Алёшка. — И когда в дом вошёл, тоже пылал. Только о том и думал, как разнести ему башку в клочья. А когда наверху по коридору пробирался, где приживалки ютятся, слышу — дитё плачет. И тоненько так, жалостно. Я посмотрел — дверь незаперта, и оттуда как раз плач. Ну и подумал — глянуть надо, вдруг беда какая. Отворил дверь, там каморка маленькая, и всего-то в ней, что столик да кроватка дитячья. На столике свеча догорает, а на кроватке девчонка сидит, в ночной рубашонке, и тихонько так плачет… а слёзки по щекам катятся, и в каплях огонёк свечи отражается.

— Да ты, брат, не только философ, но и живописец. — Я, кажется, начинал соображать, что же стряслось.

— Про то не знаю, сроду ни кисть не держал, ни карандаш, — заметил Алёшка. — Только жалко мне её стало, страдает, а никого нет, чтоб утешить. Ни мамки, ни няньки… Я и спросил, как звать её. А она отвечает: «Даша». Как услыхал, меня точно молнией прошибло. Спросил, где матушка её. Говорит, заболела матушка, в городскую больницу намедни свезли. А батюшка твой кто, спрашиваю. А сам смекаю, что не мужицкое дитя. Может, батюшка её землемер у князя, или агроном… но уж точно не управляющий, слишком бедная комнатка. А она и отвечает: «Папенька мой князь Модест Яковлевич». «Яковлевич» едва выговорила, да что ж хотите, ей всего пять лет, как я выспросил. Поняли, барин? Сами же мне рассказывали: первую жену свою, Антонину Николаевну, он за жену и не держит, спасибо что из дому не гонит и куска хлеба не лишает. И дочка, Дашенька, ему, нелюдю, без всякой надобности. А она-то его любит! И уж как больно ей, что папенька на неё и не смотрит! Я, барин, спросил, а что плачешь-то? Что стряслось, кто обидел? Серый волк, что ли, приснился? Так мы его прогоним в лес! У меня на ту надобность и пистоля есть, вот! А она знаете что ответила? Папеньку ей жалко, потому что я иду его убивать! Хоть и изверг, хоть и знать родную дочку не хочет, а для неё он родной! И как про меня прознала? Видно, ей ангел её открыл, душа-то чистая…