— Да, она такая… — бесцветным голосом подтвердил Алёшка. — Её когда зимой Терентий Львович лапать изволили, она его оттолкнула, да так, что тот столик зеркальный сшиб. За то барыня сперва Дашку высекла, а как узнала, по какой причине, поцеловала в лоб и двугривенный подарила. А уж Терентию Львовичу было тогда на орехи…
— А тут тебе не Терентий Львович, — заметил я. — Тут князь Модест, свирепый хищник. И на орехи ему ни от кого быть не может, поскольку жену свою, Антонину Николаевну, держит он в чёрном теле… а точнее сказать, давно уже она ему только на бумаге жена, а по сути — приживалка. Есть у них и дочка, ей лет пять, но князю она безразлична. Зато женился он снова, на некой особе мещанского происхождения, Лидии Карповне Гузкиной… без расторжения предыдущего брака, заметь.
— Как же их повенчали? — присвистнул Алёшка.
— А очень просто, — усмехнулся я. — В домовой церкви у них, в Старом Логу, в куполе вбили крюк, подвесили туда петлю, и сию петлю надели на шею приходскому батюшке отцу Геннадию. Сказали: не повенчаешь, вздёрнут, и никто потом труп твой не найдёт. А у батюшки, заметь, одиннадцать детей… Вот и совершил таинство. Потом, конечно, с жалобой к митрополиту поехал, а митрополиту уже подарки от князя привезли… в общем, заткнули отцу Геннадию рот. А сейчас, похоже, князю и Лидия Карповна наскучила, захотелось ему пылкой любви с Дашей. Не просто ласк и всего такого, на сию надобность у графа три с лишним десятка девок имеется. Нет, возмечтал о большой и чистой любви. А Даша кочевряжится. Брошки на неё не действуют, розги на неё не действуют. А князь всё более распаляется.
Я намеренно говорил сейчас медленно, спокойно, рассказывал подробности. Очень уж не хотелось мне переходить к главному. Грызло меня чувство, которое иначе и не назовёшь, как стыд. Причём сразу два стыда. Первый — человеческий: да что же я натворил? Я — и такое? Я, дворянин, и такая низость⁈ А второй стыд — Иной. Какой же я, получается, Тёмный, если сии глупости меня мучают? Как же это не сумел я за полтора года отвыкнуть от наивных человеческих чувств? Выходит, слаб я, коли известные химеры до сих пор надо мною довлеют? Выходит, не хозяин я самому себе? Позорно!
«Не нравишься ты мне что-то, Андрюша, — обеспокоенно говорил сегодня дядюшка. — Неужто жалеешь о случившемся? Так ведь сам же весь план измыслил, и всё вышло даже лучше, нежели ты предполагал. Видать, в тебе человеческое начало ещё бушует. Это, племянничек, похоже, как с молодым вином. Вроде бы уже и бурное брожение закончилось, и разлили его по бочкам, и употребляют уже… а всё-таки не совсем это ещё вино, недобрало… Не тогда ты настоящим Иным становишься, когда впервые в Сумрак сходишь, и даже не тогда, когда научишься пользоваться силой, освоишь всякие-разные заклятья. Нет, Андрюша, истинным Тёмным ты лишь тогда станешь, когда от всех химер человеческого сознания избавишься. Ты был человеком, всё так. Но сейчас ты — Иной».