Ещё позавчера, вместе с шубой и прочими нужными вещами, принёс мне Алёшка скрытый под половицей кожаный мешочек с артефактом. И если никак иначе нельзя, то я сделаю это.
…Небо на востоке не то чтобы явно посветлело, но тамошняя тьма всё же малость отличалась от западной. Осторожный ветер слегка холодил мои щёки, и пронзительно пахло полевым разнотравьем — полынью, чабрецом, особенно же одуванчиками. Невидимые сейчас, вспыхнут они под утренним солнцем, бесчисленные его подобия в мире земном. И точно предчувствуя это, кричали птицы. Не мог я уловить, чего в этих звуках было больше — радости или страха, но одно понимал ясно: если суждено мне в скором времени кануть в глубины Сумрака, птицы эти всё так же будут кричать, и ничего для них не изменится. Для них, для напоённых солнечной силой одуванчиков, для ёлок и облаков. Мы, люди, такие и сякие, простые и Иные, можем изничтожать друг друга, лить океаны крови и жертвовать собою за други своя — а равнодушная природа будет жить своею жизнью, лишь краешек которой доступен нашим глазам. Должно быть, это правильно.
Скоро уже дозорные должны встретиться , — по Тихой Связи шепнул я Алёшке. — То бишь боевое охранение полка. Потому что по уставу положено так в походе, несмотря на мирное время. А значит, придётся нам Круг Невнимания выставить.
Этак нас дядюшка твой может заметить, коли он уже здесь , — заметил тот. — Небось всякую магию за версту чует.
Да ведь нам всяко с ним придётся перемолвиться , — объяснил я. — Не для того ж мы здесь, чтобы молча смотреть, как он ребят убивать станет. И как раз лучше бы пораньше его перехватить, пока не начал.
Думаешь, удастся остановить его? — усомнился Алёшка. — Слов он не послушает… вернее, притворится, будто внял, а сам сделает по-своему.
Тогда придётся стрелять, — вздохнул я. — Не вижу другого хода в сей партии.
А поди жалко? Всё-таки какой ни есть, а родная кровь… Сможешь ли переступить?
Не знаю … — Не хотелось мне сейчас надевать личину бесшабашного храбреца. — Но ребят ведь тоже жалко… их ещё жальче…
— Ребята, — напомнил Алёшка, — собираются Богом данную нам государыню свергать с трона, готовы и царственную кровь пролить, и народной без счёта. Это тебе как?
Страшно, — признался я. — А ты сам-то как мыслишь? Дозволить Януарию Аполлоновичу положить тут три тысячи, дабы спасти три миллиона?
Вот ты так говоришь, будто у тебя огромные такие весы, — не сразу ответил Алёшка. — Вроде как у купцов, ржаной мукой торгующих. На левой чаше семёновцы твои, на правой — немерено народу, который сегодня ещё жив, а после погибнет. И ты решаешь, которая чаша тяжелее. Но ведь так неправильно! Нечестные это весы, потому что одна чаша — это что точно будет, несомненно, а другая — что может статься, а может и нет. Один лишь Господь Бог знает обе чаши, один лишь Он может их взвесить. А ты — не Он.