она пошла на него.Она была ниже его на голову и вдвое тоньше, но ярость дала ей ту силу, которая не живёт в мышцах. Она била его в грудь обеими ладонями — расталкивала, выталкивала, вышвыривала к двери, и каждый удар приходился в мокрую ткань и в то, что было под ней. Он отступал. Остановить это он мог бы одним движением из полусотни выученных — и не остановил, потому что любое движение значило бы прикосновение, а прикосновение к ней, к разъярённой жене, — единственная линия, которую он не пересечёт ни за что на свете. Поэтому он делал единственное, что оставалось: отступал. Шаг. Второй. Третий — спиной в дверь.— Вон! — последнее, что он услышал. — Вон!Дверь он закрыл сам — снаружи, беззвучно. Ключ повернулся изнутри дважды, торопливо; он слышал, как дрожат руки, по одному только звуку. Потом шаги по комнате, и звук, с которым падает со стола то, что не выдержало ночи.Он стоял в коридоре — мокрый, с розой на плече, в мягкой рубахе без воротника, — и первая мысль была даже не про неё. Первая мысль была: коридор встречает мокрого человека очень холодно. Вторая пришла откуда-то с окраины, где восемь лет жили его шутки: его, золотого принца, украшения Палаты лордов и героя «Татлера», выставили из собственной спальни. Мокрого. С цветком. Как коммивояжёра, перепутавшего этаж. Это было смешно до бессонницы — и он не засмеялся. Смех был его бронёй, а броню сегодня уже использовали против него: облили ею, из вазы, вместе с водой.Проклятие догнало его на лестнице.«Чтобы ты, а не Джейми, сдох».Он знал эту фразу наизусть. Он сам говорил её себе — четыре года, почти каждую ночь, в четыре утра, между вторым сном и первым, когда война в подвале поднимается наверх и садится на кровать. Она не придумала проклятия. Она произнесла вслух — чужим голосом, в его присутствии — приговор, который он сам себе выносил ежедневно, и потому её слова не были новостью. Они были подписью под его собственным вердиктом: «согласовано, подтверждено». Так не бывает больно от чужих слов. Так бывает только от своих, произнесённых кем-то другим.Он сошёл с лестницы, не сломав ни одной ступени, — и это было лучшее, на что он сегодня был способен.Кровь пошла из носа, когда Роззи уже перестала кричать.Она стояла посреди своей новой комнаты — огонь, серое сукно стен, кровать, приготовленная для герцогини, — и смотрела на платок, не понимая секунду, что случилось. Потом поняла: от нервов. Её тело всегда додумывало за неё то, что ей было запрещено: вырвало перед свадьбой, сбило дыхание у алтаря — теперь