«Пусть солнце бьёт мне в лицо,пусть звёзды наполнят мой сон».— Led Zeppelin, «Kashmir», 1975📍 Где мы: Бленхейм-палас — ночь с 15 по 18 февраля 1920.Лихорадка пришла по расписанию, как приходит вражеская артиллерия: точно в срок, в два часа ночи.Озноб длился час. Роззи трясло так, что дребезжал стеклянный колпак на каминной полке; Нэн навалила сверху все одеяла, какие нашлись в герцогском доме, — и это было всё равно что укрывать человека с пожаром внутри: зубы стучали, как телеграф, она свернулась в ком и говорила без остановки. По-панджаби — быстро, сердито, как спорят во сне; слово «ая» было в этом споре единственным, которое он понимал.— Это она с детства так, — сказала Нэн в дверях, не глядя на него. — Ая — это нянька её, индийская. Она к ней так и не отходила… это она по-ихнему маму зовёт, ваша светлость.Крис кивнул и вернулся к кровати. Он менял компрессы и считал её дыхание, как считают минуты на посту. Лихорадка была честным противником — с расписанием, уставом и слабостью; с такими он умел воевать, и он поймал себя на постыдном, простом факте: ему было хорошо. Впервые за месяц в этом доме ему было хорошо — сидеть в тёмной комнате, где враг не мог сказать «уходите», не мог плюнуть в лицо, не мог выбрать мёртвого. Нэн делала работу — горчичники, уксус, бельё, — а он делал войну: единственную кампанию своей жизни, в которой не мог проиграть и в которой ему не отказывали. Ближе к рассвету он был честен на четверть часа: это не забота. Это окоп, который он вырыл себе сам, потому что вне его всё, что он устроил в этом доме, лежало на груди камнем. Так удобнее. Больная не спорит.А ещё эта ночь была длиннее его правил. Он вытирал её лицо и руки, шею и плечи — платок, вода, уксус, — и её кожа горела сквозь мокрую сорочку, и мокрая ткань обрисовывала всё, на что он не имел права смотреть, — и он смотрел, потому что глаза не спрашивают разрешения. Сорочка сползла с плеча; он поправил её — один раз, на полсекунды, — и запомнил это на все три ночи: горячее под пальцами плечо, солёный привкус кожи у ключицы, которого он не пробовал и по которому соскучился заранее. Его тело не слышало про болезнь. Оно жило вчерашним поцелуем, как солдат живёт вчерашним боем: рот помнил её рот, ладонь — её грудь, и три ночи подряд он держал её за руку — за руку, — чтобы не сделать того, за что в его полку расстреливали: при больной, в бреду, на чужое имя. Хотел он её так, что это играло в нём отдельно от всего — ниже голоса, ниже чести, ниже жалости; глупое, солдатское, живое. На