Дети Раджа
Страница 35 из 132
Настройки чтения
18px
1.8
1

Дети Раджа

Страница 35
ответило — и ответило не ему.Он отнял руки. Аккуратно, как отнимают оружие у спящего.— Я не Джейми, — сказал он. Голос сел до шестнадцатилетнего. — Он мёртв. А я живой — чёрт возьми, живой. И ты моя, Розмари?Она смотрела на него сквозь жар — улыбкой из другого года: невеста восемнадцати лет, живая, не дождавшаяся объятия.— Джейми? — переспросила она.Вот и всё. Он опустил её на кровать, укрыл, позвал Нэн, послал Данмора в Вудсток — за доктором и хинином, и остался воевать с единственным противником, с которым умел воевать: с лихорадкой. С мёртвыми воевать не учили.Свой ночной вопрос — зачем ему она — он больше не задавал. Бабочка, уставшая от света, выбрала тьму, которая может запачкать её крылья навсегда. На крыльях уже были подпалины. Обратной дороги он не искал.

Дети Раджа

«Пусть солнце бьёт мне в лицо,пусть звёзды наполнят мой сон».— Led Zeppelin, «Kashmir», 1975📍 Где мы: Бленхейм-палас — ночь с 15 по 18 февраля 1920.Лихорадка пришла по расписанию, как приходит вражеская артиллерия: точно в срок, в два часа ночи.Озноб длился час. Роззи трясло так, что дребезжал стеклянный колпак на каминной полке; Нэн навалила сверху все одеяла, какие нашлись в герцогском доме, — и это было всё равно что укрывать человека с пожаром внутри: зубы стучали, как телеграф, она свернулась в ком и говорила без остановки. По-панджаби — быстро, сердито, как спорят во сне; слово «ая» было в этом споре единственным, которое он понимал.— Это она с детства так, — сказала Нэн в дверях, не глядя на него. — Ая — это нянька её, индийская. Она к ней так и не отходила… это она по-ихнему маму зовёт, ваша светлость.Крис кивнул и вернулся к кровати. Он менял компрессы и считал её дыхание, как считают минуты на посту. Лихорадка была честным противником — с расписанием, уставом и слабостью; с такими он умел воевать, и он поймал себя на постыдном, простом факте: ему было хорошо. Впервые за месяц в этом доме ему было хорошо — сидеть в тёмной комнате, где враг не мог сказать «уходите», не мог плюнуть в лицо, не мог выбрать мёртвого. Нэн делала работу — горчичники, уксус, бельё, — а он делал войну: единственную кампанию своей жизни, в которой не мог проиграть и в которой ему не отказывали. Ближе к рассвету он был честен на четверть часа: это не забота. Это окоп, который он вырыл себе сам, потому что вне его всё, что он устроил в этом доме, лежало на груди камнем. Так удобнее. Больная не спорит.А ещё эта ночь была длиннее его правил. Он вытирал её лицо и руки, шею и плечи — платок, вода, уксус, — и её кожа горела сквозь мокрую сорочку, и мокрая ткань обрисовывала всё, на что он не имел права смотреть, — и он смотрел, потому что глаза не спрашивают разрешения. Сорочка сползла с плеча; он поправил её — один раз, на полсекунды, — и запомнил это на все три ночи: горячее под пальцами плечо, солёный привкус кожи у ключицы, которого он не пробовал и по которому соскучился заранее. Его тело не слышало про болезнь. Оно жило вчерашним поцелуем, как солдат живёт вчерашним боем: рот помнил её рот, ладонь — её грудь, и три ночи подряд он держал её за руку — за руку, — чтобы не сделать того, за что в его полку расстреливали: при больной, в бреду, на чужое имя. Хотел он её так, что это играло в нём отдельно от всего — ниже голоса, ниже чести, ниже жалости; глупое, солдатское, живое. На

назадназад
1 ... 33 34 35 36 37 ... 132
впередвперед