«Ты даёшь мне лихорадку — когда целуешь меня.Лихорадка — всю ночь напролёт».— Peggy Lee, «Fever», 1958📍 Где мы: Бленхейм-палас — день и вечер 15 февраля 1920.Крис проснулся от незнакомого чувства и довольно долго лежал, определяя его по частям, как на слух определяют неисправность мотора: такт сбит, где-то стучит. Стыд. Ему было двадцать пять, и ему никогда не было стыдно перед собой — перед светом, перед полком, перед отцом сколько угодно, но не перед собой. Всю его жизнь любили просто так: за лицо, за фамилию, за свет, который он носил, как включённые фары. Ему никогда в жизни не приходилось брать.Вчера он взял. Поцелуй у женщины, у которой не было сил его ударить, — это не победа и не охота. Это мародёрство. За мародёрство в его полку расстреливали.Он мылся дольше обычного, но вода в этот раз ничего не отстирала. Вышел к завтраку: стол на двоих стоял, как всегда, прибор герцогини был чист, как совесть. Она не пришла. Он один прожевал яйца, пошутил вслух — для пустого кресла, — и шутка умерла на середине. Извиняться он умел только шуткой, а извиняться было нечем.Утро Роззи началось не с завтрака — с умывальника. Рвало её долго, всем телом, до жёлтой воды, и казалось, что тело пытается вынести из себя вчерашний поцелуй, как выносят из дома мусор. Поцелуй уже впитался.Возмущение её было холодным и точным. Он взял. Просто взял — как взяли её фамилию, этот дом, эту её жизнь: по праву сильного. Последняя территория — её рот — была аннексирована без объявления войны. Она ходила по дому инспекторским шагом, всё выше, всё дальше, и сказала себе: инспекция. Правда была другой: с прошлой ночи у неё осталась одна мишень, до которой можно дотянуться. Его шлюхи. Она ни разу не видела лица Элси Мейсон — только знала, что где-то в этом дворце женщина гладит его бельё и растит его ублюдка, и весь дворец это знает, и весь дворец молчит, и этот молчащий дворец — её дом.Бельевое крыло пахло кипёнкой и утюжным углём. К приходу герцогини гладильная опустела: поварёнок, завидев её в конце коридора, сорвался с места, и всё живое прижималось к стенам и проваливалось в двери. За длинным столом осталась одна женщина — тёмная, ровная, с утюгом на углях; руки её ходили, как метроном.— Ой, — сказала Роззи от порога, сладко, как говорят с чужой собакой. — А вот и гулящая девка. Скажи, как ты ходишь в церковь, будучи такой грешной?Элси Мейсон выпрямилась и сделала реверанс — глубокий, выученный, безукоризненный. Утюг не остановился: ровно она гладит с семнадцатого года, с гравия переднего