Лихорадка
Страница 31 из 128
Настройки чтения
18px
1.8
1

Лихорадка

Страница 31
он платил свету за его любовь: зачем ему она? Ответ пришёл тёмный, и он не отвёл глаз, потому что на войне от осколков не отводят. Затем, что она единственная в мире не верит ему. Обаяние работает на всех — значит, оно ничего не стоит; ей нужен настоящий — или не нужен вовсе. И вот вторая половина той же мысли, та, от которой виски выцедило горечь: а есть ли там, под фасадом, который он строил с шести лет, кто-нибудь, кому она будет нужен? Он никогда не проверял. Никогда не было повода.И третья мысль пришла — отцовская, самая тёмная. Ричард прожил тридцать лет в мавзолее: жена, сбежавшая за океан, дом, где комнаты молчали, дети, воспитанные как полк, потому что на любовь он не подписывался. Крис всегда считал себя его противоположностью. А теперь сидел в дворце, где его жена спала за тремя коридорами, накрепко заперев дверь, и учил её дыханию, как учат чужих. Мавзолей строился не снаружи, из камня. Он строился из таких ночей.Он не знал, любовь это или одержимость, носящая чужое имя. Он знал только, что сдаваться его не учили — те, кто остался в окопах, сдаваться не умеющих не выбирали.Осады выигрывает тот, у кого длиннее зима. Всю зиму он думал, что зима — у него. Этой ночью выяснилось, что зима у них обоих, и преимущество его было не в погоде, а в упрямстве.Что ж. Упрямства у Черчиллей не переводилось.

Лихорадка

«Ты даёшь мне лихорадку — когда целуешь меня.Лихорадка — всю ночь напролёт».— Peggy Lee, «Fever», 1958📍 Где мы: Бленхейм-палас — день и вечер 15 февраля 1920.Крис проснулся от незнакомого чувства и довольно долго лежал, определяя его по частям, как на слух определяют неисправность мотора: такт сбит, где-то стучит. Стыд. Ему было двадцать пять, и ему никогда не было стыдно перед собой — перед светом, перед полком, перед отцом сколько угодно, но не перед собой. Всю его жизнь любили просто так: за лицо, за фамилию, за свет, который он носил, как включённые фары. Ему никогда в жизни не приходилось брать.Вчера он взял. Поцелуй у женщины, у которой не было сил его ударить, — это не победа и не охота. Это мародёрство. За мародёрство в его полку расстреливали.Он мылся дольше обычного, но вода в этот раз ничего не отстирала. Вышел к завтраку: стол на двоих стоял, как всегда, прибор герцогини был чист, как совесть. Она не пришла. Он один прожевал яйца, пошутил вслух — для пустого кресла, — и шутка умерла на середине. Извиняться он умел только шуткой, а извиняться было нечем.Утро Роззи началось не с завтрака — с умывальника. Рвало её долго, всем телом, до жёлтой воды, и казалось, что тело пытается вынести из себя вчерашний поцелуй, как выносят из дома мусор. Поцелуй уже впитался.Возмущение её было холодным и точным. Он взял. Просто взял — как взяли её фамилию, этот дом, эту её жизнь: по праву сильного. Последняя территория — её рот — была аннексирована без объявления войны. Она ходила по дому инспекторским шагом, всё выше, всё дальше, и сказала себе: инспекция. Правда была другой: с прошлой ночи у неё осталась одна мишень, до которой можно дотянуться. Его шлюхи. Она ни разу не видела лица Элси Мейсон — только знала, что где-то в этом дворце женщина гладит его бельё и растит его ублюдка, и весь дворец это знает, и весь дворец молчит, и этот молчащий дворец — её дом.Бельевое крыло пахло кипёнкой и утюжным углём. К приходу герцогини гладильная опустела: поварёнок, завидев её в конце коридора, сорвался с места, и всё живое прижималось к стенам и проваливалось в двери. За длинным столом осталась одна женщина — тёмная, ровная, с утюгом на углях; руки её ходили, как метроном.— Ой, — сказала Роззи от порога, сладко, как говорят с чужой собакой. — А вот и гулящая девка. Скажи, как ты ходишь в церковь, будучи такой грешной?Элси Мейсон выпрямилась и сделала реверанс — глубокий, выученный, безукоризненный. Утюг не остановился: ровно она гладит с семнадцатого года, с гравия переднего

назадназад
1 ... 29 30 31 32 33 ... 128
впередвперед