«Здравствуй, тьма, старый друг мой, — я снова пришёл поговорить с тобой… и перешёптывались в звуках тишины».— Simon & Garfunkel, «The Sound of Silence», 1964📍 Где мы: Бленхейм — 27 февраля 1920 года: от полудня до глубокой ночи.Доктор Бивен въехал в курьерский двор в двадцать минут третьего, как въезжал в этот парк тридцать лет — устало, к породистым болезням, — и был проведён наверх по чёрной лестнице, что само по себе уже было диагнозом дому.Он считал её пульс, смотрел зрачки, задавал вопросы — тихие, скучные, деревенские, от которых никогда не ждут подвоха. Роззи отвечала в стену:— Я не могла уснуть. Вторую ночь. Я считала капли — и, должно быть, сбилась.Голос был ровный. Так говорят правду. Точно так же говорят и неправду, если её успели выучить.Капли не считают плохо. Она всю жизнь считала: капли, рупии, доли хинина, ступени между простыней и тазом, — её арифметика работала даже в бреду. Враньё было изготовлено неумело, как первый чек фальшивомонетчика, который взялся за пресс без учителя: видно было и где дрожала рука, и где всё-таки договорили до конца, потому что бросить начатое она не умела тоже.Бивен выписал то, что выписывают: сон, тёплое молоко, бульон, тишину, — и добавил, собирая чемоданчик:— И никаких капель, миссис. Тинктуры её светлости пусть теперь считает дворецкий.На крыльце он догнал Криса. Курил, глядя на парк, — и сказал то, что говорил, наверное, каждому второму в этом графстве:— Полбутылки — это не смерть для взрослого, милорд, но и не валерьянка. Я таких дам видал и до войны. Одни не спят и хотят уснуть. Другие не хотят просыпаться. По пациентке, милорд, не всегда разберёшь, каких больше.— А по ней?— По ней я понял одно, — сказал Бивен и затушил ботинок о перила, как туземец. — Она из тех, кто не хочет, чтобы их жалели. Для вас это хуже всего остального.Он уехал шагом, не спеша, как ездят от людей, которым уже не помогут каплями.Крис остался на крыльце с выбором.Он всегда говорил ей только правду — даже когда правда была оружием, даже когда заряд был братом; это было единственное его правило, которое никогда не стоило ему ничего. Теперь он стоял и держал в руках две версии, из которых можно было жить только в одной. Вторая требовала либо гроба, либо клиники, либо караула — он честно прикинул все три и не нашёл, какой хуже. Не знать было страшнее всего; но знать наверняка нельзя было ни за какие деньги его банка.И он решил ей поверить.Не поверил — решил. Вера бывает актом, как оборона: данных нет, позиции выбирать всё равно придётся,