«Улыбайся, хоть сердце болит. / Улыбайся, даже если оно разбивается. / Когда в небе тучи — ты справишься»— Nat King Cole, «Smile» (музыка Чарли Чаплина, 1936; запись 1954)📍 Где мы: Бленхейм — понедельник, 29 марта 1920 года, последний день перед Лондоном. Утро — коттедж под кедром; день — кресло в спальне герцогини; вечер — счёт, которого никто не спросил.Она проснулась с тьмой в глазах — так просыпаются не с настроением, а с планом.Воскресенье прошло в тишине: она молчала, он не напоминал. Оба знали, что ночная правда стоит дороже завтраков, и оба экономили. Тьма за эту тишину не ушла — она притерпелась, как зубная боль, и к утру понедельника созрела.Раз он не отпускает — она заставит его это сделать.У мужчин есть слабое место, и оно всегда одно: женщина, которую они держат в тепле. Это правило работало в Лахоре, в Лондоне и в Вудстоке; правила, работающие везде, называются законами. Он избалованный мальчишка — держит свою служанку в коттедже, в тепле, в безбедности, злится, когда её называют крысой, — значит, любит. А жён, которые поднимают руку на любовницу, выгоняют. Или продают. Этот закон она знала лучше всех на свете: по нему продали её саму.Платье она выбрала лучшее — то самое, лондонское, ещё не разорванное. Украшения — всё, что блестело: серьги, жемчуг, бриллиантовую звезду в причёску. Обручальное кольцо было ей недоступно: с той ночи оно лежало у него, в жилетном кармане, против часов. Она стянула с пальца другое — из свадебного набора, золотое, с мелкой гравировкой — и уронила в мусорку, не глядя, поверх вчерашней заварки. Знаку не обязательно быть тем самым. Знаку обязательно быть прочитанным.Ножницы были её собственные — серебряные, из дорожного несессера. Несессер вообще оказался щедрым на эту весну: уже выдал ей бутылочку.Первый раз ей было шестнадцать. Служанка в Лахоре пересмотрела её бельё — или донесла, или просто попалась под руку; вины Роззи уже не помнила, помнила руку. Она велела стричь: бритвой, наголо, при людской. Рука не дрогнула.«Твёрдая, — сказал тогда отец. Это была единственная его похвала, которую она помнила о себе. — Как у меня».С тех пор она знала: за волосы женщина помнит дольше, чем за синяк. Синяк заживает. Зеркало остаётся.Элси была на крыльце — с корытом, с подвёрнутыми рукавами. Увидев её на дорожке, выпрямилась; рука сама легла на ворот кофты — старый жест, из февральной поры, когда за оскорбление били полосой.— Доброе утро, миссис Мейсон, — сказала Роззи светски, поднимаясь на крыльцо.Она взяла её за волосы — собрав