в кулак, как собирают вожжи, — и резала, пока в кулаке не осталась короткая щетина. Ножницы шли туго: волосы у Элси были густые, тяжёлые, годами не стриженные. Элси не кричала. Слышно было только ножницы и утро.Роззи отступила, оглядела работу — и улыбнулась. Улыбка была лондонская, приёмная: ангельская.— Ой, — сказала она и рассмеялась. — Рука соскользнула. Надо же.Проходя, она наступила ей на ногу — каблуком, всем весом, расчётливо, — как ставят точку.Волосы остались на крыльце, у корыта, где полощут бельё. Так после стрижки овец оставляют шерсть.Дома она села в кресло — прямая спина, ладони на подлокотниках, юбка разложена без складки: королева, ожидающая посла.Нэн вошла с подносом, не спеша, как входят в комнату, где лежит спящая змея.— Око за око, — сказала Роззи, не поворачивая головы. — Вчера они посмели оскорбить меня, а сегодня я ударила по его слабому месту. И знаешь, что самое смешное? Что он мне сделает. Выгонит. Этого я и хочу.Нэн поставила поднос и выровняла его по краю стола — дважды. Лицо у неё было ровное. Руки — нет.— Из этого дома не вылетело ни одной вазы, — сказала она, — кроме брошенных вашими руками. Не знаю, почему вы решили, что за волосы он выгонит больше, чем за стекло.Она подожда ответа. Ответа не было.— Вещи собирать прикажете?— Когда выгонит — тогда и соберёшь.— Тогда распоряжусь к отъезду упаковать оба сундука, — сказала Нэн. — Ваш и его. На всякий случай.И вышла, не поклонившись — впервые при герцогине.Роззи ждала. Время шло мимо кресла, как вода мимо мостка: час, второй. Гравий под окнами ожил дважды — оба раза не за ней. Никто не приходил выгонять. Это было первой ошибкой её плана, но она узнала об этом только к вечеру.В одиннадцать миссис Прайс пришла к нему сама — против прямой просьбы миссис Мейсон.— Ваша светлость. Её светлость приходили к миссис Мейсон. С ножницами. Волосы — всё, до корней, на крыльце, при утреннем свете. Уходя, наступили ей на ногу. Миссис Мейсон просила вас не беспокоить.— А девочка?— С няней, у ручья. Не видела.Одно облегчение — и всё.Он сидел неподвижно, и тело узнало раньше головы. В первую секунду он думал не об Элси. Он думал, где её светлость взяла ножницы — и не пойдёт ли завтра рука, которой сегодня «соскользнула», за чем-нибудь ещё.Слабое место, — думала она. В его слабом месте сидела ведомость: коттедж, нянька, школа к осени — свеча, за которую платят не за свет. С декабря там не осталось ничего, кроме строки расходов. Женщин у него не было — уже четвёртый месяц; было одно существо на всю