«Она говорит: это ты.
Но дитя — не мой сын».
— Michael Jackson, «Billie Jean», 1983
📍 Где мы: Бленхейм, сад герцогини — 27 марта 1920 года, день.
Три недели.
Первые четыре дня Роззи не вставала. Не потому, что не могла, — ноги слушались её исправно, как всегда, — а потому, что вставать было некуда: мир, в котором она просыпалась, состоял теперь целиком из того, что случилось в её спальне, и из этого мира не было ни одной двери. Тело напоминало о себе по-новому — честно, вглубь, так, что сидеть было стыдно; память подходила волнами, без её разрешения, и каждая волна была горячее её собственного здравого смысла. Дом знал: Нэн сменила покрывало молча, не задала ни одного вопроса и три дня не смотрела ей в глаза. В этом доме знали первыми — и умели молчать профессионально.
На пятый день Роззи встала.
Она встала, как вставала всегда: из кусков, по куску, без свидетелей. Сначала осанка, потом лицо, потом голос — голос всегда собирается последним, потому что держит остальные куски.
Вечером она провела сеанс.
Сеанс — это громко сказано. Она не звала миссис Леонард и не доставала блюдце: Джейми не имел привычки отвечать через посуду — он вообще не имел привычки отвечать. Она зажгла две свечи, как в Хайгейте, и одну задула: мёртвым не надо много света. И сказала в темноту тем ровным голосом, каким покойникам сообщают об их счетах:
— Смотри, Джейми. Счёт оплачен. Я исполнила месть тебе — отдалась твоему легкомысленному брату-повесе. Вся, как платят: до конца. Теперь наш счёт сочтён — и можно общаться дальше. Слышишь? Можно. Общаться. Дальше.
Свеча не дрогнула. Мёртвые никогда не подтверждают самые главные новости — это Роззи знала ещё по Лондону. Она сидела прямо, сложив руки, и ждала ровно столько, сколько ждут на сеансах: чуть дольше, чем стоит.
«Общаться дальше» — это было не про Джейми, и она прекрасно это знала. Это было про то, что она — осталась жива.
Теплее стало к самому концу марта — на день, на два, как будто Англия вспомнила, что подписывала весну.
Сад герцогини пустовал двадцать пять лет. Когда-то здесь хозяйствовала герцогиня-мать — потом она уехала за океан, и сад остался без дамы: полтора акра белой стены, три старые груши, одичавшие крокусы и калитка, которую никто не запирал, потому что запирать было не от кого. Экономка носила сюда рассаду «пусть хоть что-то живёт», а вудстокские — гулять: в пустом саду гулять безопасно, никто не увидит. Двадцать пять лет сад был ничей — и потому годился всем.