на пороге, не прозвучав. Щит больше не открывался. С ней это было не нужно: она и так видела.— С декабря, — сказал он.Голос был тихий, ровный, страшный только своей арифметикой: он никогда не кричал числами.— Я не хожу к ней с декабря. Ни к ней, ни к кому. Спроси у кого угодно, кто продаёт молчание, — они узнают раньше тебя. — Пауза, короткая, как затвор. — Ты отправляешь меня на пустое русло, Роззи. Не обижаюсь: откуда тебе знать, где меня нет четыре месяца.Она не повернула головы. Но долго ещё не дышала — а это в её армии называлось потерей позиции.— «Первый» — записал, — сказал он. — Насчёт «последнего» не спорю. Твоё слово — тебе и подписывать.— И «sweet prince» тебе не повезло с цитатой, — прибавил он, глядя в потолок. — Так Горацио прощается с Гамлетом. Над мёртвым телом, Роззи. Плохой из меня выйдет труп: трупы не дышат.Он повернул голову. В темноте его лицо было без глянца, и он знал, что она видит это, — и не убрал.— И одну поправку в твою сводку, последнюю на сегодня. Разрядку ходят покупать, как чай в четверг. Ты сегодня не покупала чай. Ты пришла проверять, живой ли я. — Он говорил медленно, подбирая слова, как подбирают своих после боя. — Проверка окончена. Живой. Живые узнают всё — я узнал.Больше он не сказал ничего. Он умел вовремя замолчать — единственное, чему его научила война бесплатно.Про себя — про себя он мог сказать то, что не сказал вслух, и сказал это ровно, как сводку на рассвете.Семь лет он хотел её, как воздуха. Сегодня ему дали воздух — и теперь он знал, чем дышал всё это время. Это была третья вещь в его жизни, которую нельзя было купить; первая — её «заразилась?», вторая — её пощёчина, третья — её тело, сдавшееся молча, целиком, не подписав капитуляции. Знание — самая опасная собственность на свете: его нельзя ни вернуть, ни продать, ни обменять, его можно только не повторить. «Первый и последний раз» — так называют высоту, которую боятся взять снова.Высоты, взятые ночью, на рассвете берут обратно. Он говорил это себе всю жизнь как шутку из военного катехизиса. Теперь это был не катехизис. Теперь это был план.И ещё: стыд пришёл по расписанию — не за поступок, за то, что его видели. Он полежал с ним минуту, как лежат рядом со своим после боя, и впервые за двадцать пять лет не прогнал. Его видели. Ничего не случилось. Мир стоял.В своём углу — ровно в своём, отвоёванном обратно через два кулака простыни, по уставу этой войны — Роззи говорила себе: «первый и последний раз».Второй раз за ночь.Она всю жизнь узнавала фальшь в чужих