«Почти два года я ничего не чувствовал… Но, когда я рядом с тобой, — я снова…»— OneRepublic, «Feel Again», 2012📍 Где мы: Сандерленд-хаус, Мейфэр, Лондон — начало сентября 1920 года; Бленхейм, Оксфордшир — тот же сентябрь.Сентябрь пришёл в Лондон не как месяц — как сводка.Полтора года назад, первой весной мира, Англия гуляла: не снимала флагов, ставила столы на газонах, пела в подземках — победа ещё пахла порохом и казалась вечной. Теперь газеты печатали не победы — арифметику. Цены с четырнадцатого года удвоились и не собирались извиняться; заказы, которые весной казались бесконечными, отменялись телеграммами; доки стояли без фрахта, шахты бряцали стачкой, и казначейство повторяло, как молитву, своё «правило десяти лет» — большой войны десять лет не будет, значит, можно не платить. Англия открыла, что выиграла войну и не знает, как жить в мире. Радость первой весны сменилась переживаниями об экономике — праздник кончился, началась смета.Крис читал эту смету, как когда-то — сводки: сверху вниз, по строкам.«Армстронг» — орудийные цеха, переведённые на вагоны, стояли перед первым мирным кварталом без военных заказов; армии, оказывается, кончаются раньше, чем аппетиты заводов. Нефтяная строка про Мосул стоила дороже всех балов сезона, вместе взятых, но об этом в свете не догадывались. Авиация теряла деньги с упорством юности: почта Лондон—Париж летала в убыток и в туман. И только кино — единственное — в кризис росло: Крис выписал это в блокнот, как инвестицию. Людям, которым нечего терять, продают темноту зала и чужую счастливую жизнь за шесть пенсов. Дёшево и ходко. Он умел уважать рынок, который честно продаёт забвение: сам когда-то был этим товаром.Уинстон писал из Военного министерства — кузена несло, как всегда: Варшава, Варшава, большевики стояли у Вислы две недели, и Англия ойкнула; теперь писали про «чудо», а Уинстон — про эскадрильи и про то, что воздух теперь дороже пехоты, и если ему не дадут бюджет на самолёты, пусть потом не спрашивают, чем куплена тишина. «Дай мне деньги на воздух, — писал кузен, — или дай мне тишину, но тогда не читай мне мораль, когда я продам её дешевле». Крис улыбнулся в одну сторону рта: семейная валюта у них была одна — остроты вместо нежности. Дома он держал обе.Письмо Гретты из Биаррица лежало сверху — «малыш» в каждой строке: море тёплое, марки дорогие, её мальчик мало спит и плохо ест, и — в самом конце, как всегда, главное: «Приеду зимой. Хочу посмотреть, что ты там построил».Крис перечитал дважды.Зимой. В январе. Его