«Я бы сказал „прости“ —если бы думал, что это изменит твоё мнение.Но я знаю: на этот разя сказал слишком много, был слишком жесток...Я стараюсь смеяться над этим,закрыть всё ложью,стараюсь смеяться,пряча слёзы в глазах —потому что мальчики не плачут»— The Cure, «Boys Don't Cry», 1979📍 Где мы: Лондон — Сандерленд-хаус на Кёрзон-стрит, Сити, подвалы за Лестер-сквер; май и июнь 1920 года. Кульминация — один июньский день: полковой архив, письмо, восемь часов до приёма у Кэмпденов.Весна перешла в лето, а Лондон так и не выдохнул.Город лихорадило — празднично, благодарно, как лихорадит выздоравливающего. Он торопился жить, будто каждый день был последним, и никто не мог бы доказать ему обратное: своды Ковент-Гардена ещё помнили мебельный склад, но пели так, будто хотели вычеркнуть эти годы из афиши; в Аскоте цилиндры стояли плотнее, чем в четырнадцатом году; на Уимблдоне французская девчонка Ленглен переигрывала всех в платье, которое стоило дешевле, чем корсет её соперниц, и трибуны были ей за это благодарны. Дягилевские балеты собирали такие очереди, что за билетами посылали лакеев с ночёвкой; джаз играл в подвалах за Лестер-сквер, туда спускались, приглушив голоса, как в заговор, — правда, в этом заговоре танцевали. «Шими» произносили шёпотом, как название болезни, которую приятно иметь. Лишних женщин, о которых газеты писали целыми статистиками, в бальных залах не было видно: они были заняты — танцевали.Крис отдался волне единственным известным ему способом — целиком. Он таскал Роззи повсюду: на приёмы, на балы, в ложи, в подвалы за Лестер-сквер, где оркестр из Нового Орлеана играл так, что хотелось продать родовой дом, — и Крис прикидывал в уме, почём родовой дом, под какую музыку его продавать и не слишком ли тесна лондонская гостиная для настоящего джаза. Свет, в апреле окрестивший её «герцогиней Розой», к июню продал это имя с такой наценкой, что Роззи оставалось только не портить курс: она отдавала свету спину, затылок и ровно столько реплик, сколько стоила тишина, и свет был очарован. Город по-прежнему делал с ней то, чего не могли ни капли, ни целые месяцы Бленхейма, — держал её на поверхности. Возможно, именно поэтому он и не оставлял её одну: её лечила толпа, и он прописывал толпу ежедневно, как прописывают воду.А ночью — или утром, или прямо после бала, в спешке, которую не позволял себе даже в двадцать, — он брал её. Он держал своё слово «жить» так, как держал все свои слова: до конца, не считая издержек. Два года пустыни — свадебной, военной,