Письмо
Страница 100 из 132
Настройки чтения
18px
1.8
1

Письмо

Страница 100
и ночью.Она толкнула его в грудь — коротко и всерьёз.— От тебя несёт, животное. Иди к своим актрискам.— И оставить тебя наедине с Конан Дойлем? — Он отступил на шаг и развёл руками с притворным ужасом. — Никогда, Роззи. Никогда. — Он снова наклонился к ней, и голос у него стал почти издевательски счастливый. — Мы живы. Пришла весна, и эта проклятая война, наконец, закончилась. Пришло время праздновать пору нашей юности, которая чуть отложилась из-за немцев и их планов.— Боже, что ты несёшь... — Она округлила глаза с изощрённым раздражением, доставшимся ей от тринадцати лет. — Удивительно, что ты так популярен. У современных людей совсем нет вкуса.— Вкус у них отличный, — сказал он с удовольствием, опускаясь на подлокотник её кресла, как садятся на чужую землю. — Я двадцать пять лет изучал их меню: они едят то, что подают, и хвалят то, что дорого. Ты вот не ешь вовсе — потому и вкус, милая. А разница между мной и твоей новинкой проста, как счёт: Дойль пишет о том, как разговаривать с мёртвыми. Я — живой и стою ближе.Она посмотрела на него снизу вверх — долгим взглядом, в котором смешались все её взгляды за два года, — и уже открыла рот, чтобы ответить что-то ледяное и окончательное. Это было последнее, что он мог бы вспомнить про этот вечер, если бы его спросили: потому что дальше он целовал её — голодно, горячо, как целуют в двадцать пять лет в первую весну после войны.Шаль соскользнула на пол. Планшетка с буквами, забытая на краю стола, уехала к стене. Свеча вытянула тени до потолка и погасла. Книга сэра Артура осталась на диване раскрытой — на словах о том, что мёртвые живы и ближе, чем кажется, — и была, как выяснилось, совершенно права: в темноте, через некоторое время, в лондонском доме Мальборо стало слышно стоны — двух проблемных, но молодых людей. Живых, тёплых, с завтрашним утром.Вот она, весна после войны.

Письмо

«Я бы сказал „прости“ —если бы думал, что это изменит твоё мнение.Но я знаю: на этот разя сказал слишком много, был слишком жесток...Я стараюсь смеяться над этим,закрыть всё ложью,стараюсь смеяться,пряча слёзы в глазах —потому что мальчики не плачут»— The Cure, «Boys Don't Cry», 1979📍 Где мы: Лондон — Сандерленд-хаус на Кёрзон-стрит, Сити, подвалы за Лестер-сквер; май и июнь 1920 года. Кульминация — один июньский день: полковой архив, письмо, восемь часов до приёма у Кэмпденов.Весна перешла в лето, а Лондон так и не выдохнул.Город лихорадило — празднично, благодарно, как лихорадит выздоравливающего. Он торопился жить, будто каждый день был последним, и никто не мог бы доказать ему обратное: своды Ковент-Гардена ещё помнили мебельный склад, но пели так, будто хотели вычеркнуть эти годы из афиши; в Аскоте цилиндры стояли плотнее, чем в четырнадцатом году; на Уимблдоне французская девчонка Ленглен переигрывала всех в платье, которое стоило дешевле, чем корсет её соперниц, и трибуны были ей за это благодарны. Дягилевские балеты собирали такие очереди, что за билетами посылали лакеев с ночёвкой; джаз играл в подвалах за Лестер-сквер, туда спускались, приглушив голоса, как в заговор, — правда, в этом заговоре танцевали. «Шими» произносили шёпотом, как название болезни, которую приятно иметь. Лишних женщин, о которых газеты писали целыми статистиками, в бальных залах не было видно: они были заняты — танцевали.Крис отдался волне единственным известным ему способом — целиком. Он таскал Роззи повсюду: на приёмы, на балы, в ложи, в подвалы за Лестер-сквер, где оркестр из Нового Орлеана играл так, что хотелось продать родовой дом, — и Крис прикидывал в уме, почём родовой дом, под какую музыку его продавать и не слишком ли тесна лондонская гостиная для настоящего джаза. Свет, в апреле окрестивший её «герцогиней Розой», к июню продал это имя с такой наценкой, что Роззи оставалось только не портить курс: она отдавала свету спину, затылок и ровно столько реплик, сколько стоила тишина, и свет был очарован. Город по-прежнему делал с ней то, чего не могли ни капли, ни целые месяцы Бленхейма, — держал её на поверхности. Возможно, именно поэтому он и не оставлял её одну: её лечила толпа, и он прописывал толпу ежедневно, как прописывают воду.А ночью — или утром, или прямо после бала, в спешке, которую не позволял себе даже в двадцать, — он брал её. Он держал своё слово «жить» так, как держал все свои слова: до конца, не считая издержек. Два года пустыни — свадебной, военной,

назадназад
1 ... 98 99 100 101 102 ... 132
впередвперед