человека, который хранил новость всю неделю и больше не мог.— О тебе справлялись, старина. — Он произнёс это тем тоном, каким докладывают о перемене ветра. — Мэй Трент. Звезда сезона: «Глобус» стоит с ног на голову, за билеты дерутся. Она спрашивала о тебе — и, заметь, не о здоровье. — Он подмигнул. — Вся наша компания идёт в пятницу за кулисы, а оттуда — ужин к ней домой. Что насчёт того, чтобы нам всем вместе не навестить блистательную звезду сезона?Крис не пошевелился. Он проверил себя — машинально, как проверяют часы по гудку: желания на месте не оказалось. Не запертого, не подавленного — просто не было, как не бывает в кармане монеты, которую давно разменяли. Три года назад такой вечер кончался бы у Мэй Трент, и он знал бы чем, и шёл бы с удовольствием. Теперь на этом месте лежала пустота, и в пустоте было больше покоя, чем во всех ложах Лондона.— Передай мисс Трент, что я стал скучным, — сказал он тем голосом, каким в Уайтсе заказывают бутылку. — Врач запретил мне ярмарки. Сердце, знаешь ли. Довоенная трубка.Сказать правду он не мог: в Уайтсе «верен» звучало бы как диагноз. Грехи в этом городе списывали не глядя — святость обсуждали месяцами; он предпочитал репутацию скучного, скука — единственная сплетня, которая никому не нужна.— Да ну тебя. — Рупи был единственным человеком в Англии, знавшим, с чего всё началось, — с обещания, данного у смертного одра, — и потому считал своим долгом выручать друга из витрины, пока не поздно. — Двадцать пять лет, а живёшь, как псалтырь. — Он понизил голос до той громкости, на которой в этом заведении говорят сокровенное. — Раз уж на то пошло: раз наша вожделенная герцогиня Роза тебе не даёт... — он повёл бокалом, обозначая флакон, — то почему бы не получить удовольствие в другом месте? И кто знает — может, её светлость и не будут против принять твоего наследника от какой-нибудь другой дамы. За определённые денежные и прочие плюсы. — Он наклонился ближе, счастливый своей осведомлённостью, как мальчик с чужими часами. — Как моя тётка. Но никому об этом ни слова, ради Бога.Крис поставил бокал. Это заняло полсекунды, и полсекунды было много.— Стоп, — сказал он.Голос опустился на пол-октавы — на регистр, который Рупи слышал один раз в жизни и не за карточным столом. За соседними столами стало тихо — той клубной тишиной, когда восемь человек вдруг обнаруживают, что им безмерно интересны собственные карты.— Ты пьян, и я тебя люблю, — сказал Крис почти ласково. — Поэтому останется здесь, как анекдот, который не смешной. Про