роскошь после войны брали мало. В клубах её светлость успели за тот вечер перекрестить: герцогиня Роза — имя, из тех, что печатают на флаконах. Сама Роззи отдавала свету спину, затылок и четыре реплики за вечер — и свет был очарован.А по четвергам серый роллс снова высаживал герцогиню у миссис Леонард, как высаживал всю зиму.Все думали, что она ходит на сеансы за Джейми, — и все были правы ровно наполовину. Джейми можно было заказать: молодой человек в военной форме, ямочки, смеётся, — медиумы носили этот заказ, как портные носят хорошо снятую мерку. Роззи слушала чужой голос про чужую форму и не верила ни слову — и ходила всё равно, потому что не ходить было хуже. В пятницу она заехала в Сесил-Корт, в лавку Уоткинса, где пахло пылью, воском и старой бумагой. На прилавке лежала новинка, о которой говорили все полки: сэр Артур Конан Дойль, «Живое послание» — человек, выдумавший самого дотошного сыщика в истории, писал теперь, что мёртвые живы и ближе, чем кажется; полгорода готово было ему поверить. Рядом стоял толстый «Раймонд»: лорд, чей сын погиб под Ипром и вернулся к отцу голосом, через стол, на сеансах. Роззи купила обе.Никто — ни Нэн, ни миссис Леонард, ни муж, который знал всё на свете, — не знал про вторую половину.Мать нельзя было заказать нигде. У неё не было ни формы, ни мерки, ни фотографии на чужих каминных полках; в Лондоне не осталось ни одного живого человека, который слышал её голос, — кроме самой Роззи. Чтобы позвать её, не существовало слов, кроме одного, а это слово из двух слогов не произносят вслух при чужих. Дома, заперев дверь и оставив одну свечу, Роззи вынимала планшетку с буквами, клала пальцы на дощечку-сердечко и сидела неподвижно. Она не спрашивала пустоту ни о судьбе, ни о воле Божьей, ни о том, что будет; она просто хотела поговорить — так, как говорят дома: ни о чём и обо всём. Пустота молчала на двух языках.В пятницу он ужинал в Уайтсе.Клуб встретил его, как встречают май после скупой зимы: старики отрывались от стаканов, наследники — от карт, и к его столу само собой подсело человек восемь. Крис был душой этого застолья, как всегда: двадцать пять лет практики без единого сорванного вечера. Он рассказывал про Сан-Ремо — как победители делят нефть, не вставая из-за стола, и почему это самое английское, что он видел за год; про бюджет, про тракторы, про американцев и их сухой закон, отчего Лондон на ближайшее десятилетие объявлен всемирной чайной. Англия смеялась, и Англии было хорошо.Рупи возник у его локтя с бокалом и с лицом