семейной — кончились, и он пил, как пьют после пустыни: ежедневно, жадно, не спрашивая у воды, откуда она, и не думая о том, что бывает после воды. Человек, который всю жизнь считал последствия вперёд на три хода, этим летом не вёл счёта вовсе. Его ведомость — та самая, где каждому событию отводилась графа, — была пуста, и он принял это за счастье. Тело её, два года державшее осаду, капитулировало первым: она злилась на него по утрам, как на дезертира, а к вечеру оно снова дезертировало — на его сторону, со стонами, которые она сама отказывалась признавать своими.В конце апреля — тихо, как истекают вовремя не предъявленные векселя — миновал срок, назначенный им самим в марте. Слова «отпусти» никто не произнёс: ни она, ни он, ни стены. В Лондоне не было ни одного дня, когда её вещь можно было бы вернуть владельцу, — и владелец не напоминал. Из всех его обещаний это было первым, которое он не выполнил, и он записал его в ту же пустую ведомость, где не вёлся счёт.Так длилось до середины июня.Это случилось в среду, в полдень. Крис с утра уехал в Сити — подписывать нечто, называвшееся «меморандум о намерениях» и стоившее дороже, чем звучало, — а к Сандерленд-хаусу подали коляску лорда Руперта Крейтона.Рупи вошёл в гостиную, как входят в чужую церковь: с шляпой в руках и не зная, куда её деть.— Полк пишет историю, — сказал он вместо приветствия. — После войны все пишут истории, Роззи, это новое национальное ремесло. Мы разбирали ящики — вещи, которые вернулись из Франции ещё в восемнадцатом и с тех пор лежали в депозитах. Полевая почта, — он говорил быстро, глядя на свои перчатки. — В те недели она не летала. Немцы прорвали, штаб снимался, мешки уходили назад — и не всё из них ушло потом. Это лежало в мешке. Оно не потерялось. Оно просто два года ждало очереди.Он положил на стол конверт — казённый, серо-жёлтый, замусоленный по углам. Адрес был написан карандашом, крупно, с завитком на первой букве: «Мисс Розмари Спенсер».— Я не читал, — сказал Рупи. — Клянусь. Я видел только имя.Он знал этот почерк так же хорошо, как она, — и потому стоял ещё секунду, не находя, что сделать с шляпой, потом нахлобучил её и ушёл, не попрощавшись. В дверях он остановился.— Прости, — сказал он и не объяснил, за что.Она осталась в гостиной одна — посреди ковра, в летнем платье, с непокрытой головой, — и не притронулась к конверту, пока не отъехал стук колёс. Потом села. Конверт лежал на столе и весил больше, чем стол.Почерк, который она знала лучше собственного, — прямой, детский, с