пишут уставы. Сегодня правило нарушил он сам, первым, — и, поднимаясь по её лестнице, понимал, что это не нарушение, а крайность: неприкосновенным коридор был у живых.Он постучал — сначала как стучат, потом громче, потом кулаком, потом так, что загудела филёнка. Молчание было полное, выученное, с расчётом на посторонних — и в этой полноте он услышал то единственное, чего в ней не было: дыхания, возни, голоса, Ситы, наконец — собаки слышны всегда.Замок в этом доме открылся бы любым из трёх ключей. Он не стал искать ключи: плечо честнее. Дверь подалась с деревянным стуком — коротким, как выстрел холостым.Полумрак. Шторы задёрнуты с вечера, не отдёрнуты; комната остыла до сырого февральского духа, и в этом духе стоял сладковатый спиртовой запах — аптечный, тонкий, сразу узнаваемый: так пахнет в перевязочных. Сита лежала на ковре у кровати, подняла голову — и не пошла к нему. За всю войну — в первый раз собака не пошла к нему.Роззи лежала на постели поверх покрывала — полубоком, в одной ночной рубашке, неукрытая, как падают. Бледная — той белизной, которая не бывает у живых спящих. Волосы лежали тёмной волной на подушке, и всё с неё было снято — не сорвано им, а снято само: ни льда, ни пудры, ни косынки, ни осанки, ни герцогини. Лежала девушка двадцати одного года, уставшая до конца.Он видел её всю эту войну: в ярости, в лихорадке, во льду, в стоне, в шоке, в вазе с водой наперевес. Такой он не видел её никогда — и не эта мысль остановила его на пороге.Тело узнало раньше головы. Он знал эту позу — рука, откинутая ладонью вверх; лицо, обращённое в тень, как к стене; бледность поверх темного. Пугающе, до мурашек по хребту, до звона в ушах — он знал её. Так лежали мальчики среди маков. Спящие и бледные, восемнадцать лет, двадцать, — он подходил к таким в шестнадцатом по нейтральной полосе, после ночного перемирия, проверяя, кто ещё живой, и на войне его научили первому правилу полевой разведки: спящие и бледные — значит, уже не спящие.Фландрия вошла в спальню вместе с ним.— Роззи. — Сначала имя, как будят. Потом громче. Потом он был у кровати, коснулся её плеча — тёплое, и от этого стало только хуже: на поле тоже сначала тёплые. Он тряхнул её — сначала как будят, потом уже не как будят; голова её каталась на подушке, как у куклы, и это была та неподвижность, которую не берёт никакое «просыпайтесь, ваша светлость».Тогда он увидел. На ночном столике, между расчёской и стаканом с недопитой водой, — аптечная бутылочка тёмного стекла. Пустая. Со стёртым ярлыком, на котором