надежда завертелась под рёбрами — маленькая, стыдная, как монетка, та самая, которую она никому не показала бы и на исповеди.У них всё плохо. С герцогиней у него всё плохо.Мужчины не ломают дверей к тем, кого терпят. Значит — война. А от войны устают. Тьма — это трата, сквозняк, бессонные ночи; он обязательно устанет от тьмы и вернётся туда, где тихо, тепло и всё готово. Так надежда работала всегда, с декабря; сегодня ей принесли еды на месяц вперёд.Элси гладила и гладила. Пар вставал. Молитва шла за утюгом, и в середине её Элси каждый раз спотыкалась, потому что не могла понять, о чём она: чтобы герцогиня поправилась — или чтобы поправлялась подольше. Она молилась обеими руками и не знала, какой из них верить.Про Кристофера она знала одну вещь, которой не знала герцогиня: он не бросает оплаченного. Коттедж был оплачен до конца его жизни; «пока я жив» — она слышала это сама. Судя по нынешнему утру, он оплатил теперь и войну. Надежда от этого не умерла — надежда не умирает от фактов, она их обходит, — но стала тише, и Элси впервые поймала себя на том, что гладит быстрее, чем нужно.Вечером, вернувшись, она поправила Айви одеяло. Волосики у девочки вились — с отцовскими искрами. Элси погладила их и отдёрнула руку, словно её могли увидеть.— Спи, — сказала она.Кому — не уточнила.Роззи отходила тяжело.Не драматично — тяжело, как отходят от яда: сухость во рту, будто язык был палитрой, на которой выцвели все краски; тупая боль в затылке, мелкая, как сорть; свет рябил, и звуки приходили на полсекунды позже своих причин. Тело работало, как работает человек после качки: всё на месте, всё не так.Она попыталась найти в себе место, которое болит, и не нашла: болело всё место.Она лежала и смотрела в потолок, и мир был такой, какого она ещё не знала, — без Джейми, без сна, без счёта. Ей было в этом мире очень тихо, и тишина не лечила, потому что была не тишиной, а просто отсутствием всего остального.Молчала она весь день. Роззи умела молчать по-разному: холодно, с бархатом, надменно, сквозь туман, — в каждом её молчании раньше стоял адресат. Это молчание было новое: без адреса. Она не молчала на него. Она молчала вообще.Крис просидел утро в кабинетах и не сделал почти ничего: письмо лорду-канцлеру пошло в корзину на третьем списке, когда он понял, что пишет не письмо, а ведомость потерь. Мимо её двери он проходил трижды, и все три раза у него был честный повод. Четвёртого повода не нашлось, и это его разозлило сильнее всей ночи.К вечеру он принёс бульон сам — случай, для