он воевал с королевой без трещин; а трещины были. Просто шли не снаружи — изнутри. Она не бесчувственная. Она нездоровая. У болезни есть расписание, есть градусник, есть хинин; с болезнью он умел воевать — это было первое за всю кампанию, чего он не боялся.А второе чувство было хуже и проще, и прятать его от себя он устал. Весь мир двадцать пять лет любил его за свет; свет был его работой, его клеткой, его выглаженным галстуком. Она была единственным тёмным местом в его яркой вселенной — единственной, на кого его свет не действовал вовсе. И его, бабочку, уставшую от света, тянуло туда, вниз, как камень тянет на дно, когда он наконец признал, что он камень. С ней — только с ней — он темнел честно: ревность к мёртвому, которую нельзя произнести; и короткие стыдные мысли, которые он никогда не додумывал, — о том, что хорошо, что Джейми умер. Он обжигался о них, как о сковороду, и убирал руку. У её огня можно было бы не убирать.Она покачнулась — озноб вышиб её из равновесия, как вышибает из строя. Он шагнул и подхватил её под лопатки, и она вцепилась ему в рубашку — чтобы не упасть, а вышло — как в спасение. Кожа у неё была страшная: лёд сверху, огонь под ним. Она подняла на него глаза — лихорадка смотрела изнутри них, блестящая, чужая. Губы её дрожали.И он наклонился и поцеловал их. Вчера он крал. Сегодня — просил.Она ответила. Не ледяным «ничто» — жарко, жадно, лихорадочно, как отвечают во сне. Сердце её колотилось под его ладонью часто-часто, птица в горле, и он целовал её глубоко, честно, так, как семь лет не смел даже в мыслях, и его самого тянуло изнутри до боли, до стука в висках. Руки его жили собственной жизнью: одна — в мокрых волосах на затылке, другая легла ей на грудь — то, о чём он тайно мечтал ещё в юности, когда подшучивал над ней на ледяных озёрах, — сорочка была мокрая, и всё под ней было горячим, лихорадочно настоящим. Он целовал её шею, ключицу, плечо, — шёл ниже, дыхание у него сбилось, как после трёх минут через парк; рука скользнула под поясок, в бельё, — и она чуть застонала от его пальцев, выгнувшись ему навстречу, и сказала ему в губы, тёплая, счастливая, совсем другая:— Ммм… Джейми. Только не глубоко: мы ещё не женаты.Всё остановилось — руки раньше головы.Вчерашнее «ничто» ранило. Это — убило бы, если бы он не умел жить. Два года он ревновал к могиле — молча, без права, без надежды; сегодня мёртвый впервые стоял между ними физически, третий, и её первое «да» — самое первое, единственное — было выписано на чужое имя. Её тело наконец