её «плевать» не ненавистью — он поймал это в себе и придержал, как придерживают лошадь перед жёлтым флагом. Жена, сказал он себе. Война, сказал он себе. Ни то ни другое не помогло.Слово «ничтожество» легло в комнату и осталось в ней.И надежда умерла — тихо, без похорон, мгновением раньше, чем он успел её опознать. Она не увидела. Правда легла в её учёте одною строкой с ложью его отца: честность без лояльности — там не дар, а оскорбление; ещё один мужчина, который говорит о своих деньгах и своём добре, глядя на неё поверх огня. Восемь лет он собирал её — смех, косу, ржание над пони — и всё это оказалось витриной, за которой он не разглядел главного: её сердце закопано в апреле восемнадцатого года, и живой рядом с этой могилой не весит ничего. Он узнает это позже — позже, чем стоило, и дороже, чем стоило. Сейчас он знал только, что внутри что-то ударило — коротко, по-фронтовому, как осколок: сначала холодно, потом глубоко, — и что по-привычному хочется пошутить, поднять щит. Шутка не полезла.Крис стоял очень неподвижно — так стоят, когда меняют план наступления посреди атаки. Его оскорбляли всю жизнь, но, изучив это слово со всех сторон, как изучают трофейное оружие, он вынужден был признать: так — никогда. На войне его жалели: красивых берегли, и это было унизительнее пуль. В Сити перед ним заискивали. В газетах его ругали завистью, переодетой в мораль; женщины плакали на его пороге — и все до единой лгали, потому что хотели от него чего-нибудь. Никто и никогда не смотрел на него как на вещь, которую не жалко. За один вечер она назвала его тупым животным и ничтожеством, подарила ему свободу и объявила его отсутствие идеалом обстановки — и во всём этом не было ни страха, ни расчёта, ни на грамм желания ему угодить.Это была полная, роскошная, ни на что не похожая честность.Вся Англия его любила. Вся Англия врала.Он мог бы сказать ей, что свобода, которую она бросила ему, как кость, — единственный подарок в его жизни, который ему не нужен. Что отпускать его не умеет никто и никогда — так отпускают декорацию, а она первая предложила ему исчезнуть — и именно поэтому он не собирался никуда исчезать. Он не сказал ничего из этого.Он снял часы и положил их на каминную полку — жест человека, который никуда не собирается, — и, глядя ей в глаза, впервые за вечер перешёл на «ты»:— Я не перееду. Ни к ним, ни к другим. Я останусь здесь — в твоём диапазоне. Привыкай, жена.И впервые за этот длинный, золотой, до последней минуты обманутый день он сказал чистую правду.И позволил