пустило кровь. Оно давно воевало на стороне врага.Алая капля легла на серый шёлк — и всё внутри неё остановилось.Кровь. Близко она видела её один раз в жизни — в Лахоре, за жарко закрытыми жалюзи, в белом муслине, в алых разводах по воде таза, — и с тех пор кровь была для неё не цветом и не жидкостью, а адресом, по которому нет хода. И теперь её собственная кровь шла из неё — тонко, нагло, не останавливаясь, — и Роззи застыла с платком у лица, как девочка у чужой двери.Нэн возникла раньше, чем её позвали: с холодной водой, с полотенцем, с той скоростью, с какой умеют появляться только люди, десять лет ждущие за дверью. Она посадила барышню, отняла платок, сделала всё, что положено, — молча.— Барышня. Всё. Уже, — сказала она наконец в макушку своей герцогини.Роззи не слышала. Она плакала — горько, по-детски, некрасиво, обняв себя обеими руками, как обнимают, когда больше некого. Так она не плакала ни на похоронах, ни на помолвке, ни сегодня у алтаря: на всё это были маски, а маски кончились вместе с правами. Потому что прав у неё не осталось, и она подсчитала это за ночь — трезво, до последнего шиллинга. Уйти из этого дома она не могла. Уйти некуда: имя Спенсеров заложено вместе с домом; отец продал её уже дважды и продал бы в третий; своих денег у неё нет ни пенса, даже платья на ней отныне оплачены им. Она — вещь, доставленная по адресу, с цветами; вещи не уходят от покупателей. Даже у отцовских бастардов свободы было больше: их хотя бы гнали вон — её заперли в роскоши и оставили обедать.А её мужа она не могла больше видеть — без того, чтобы не задрожать... — нет, тверже: А при мысли о его бастарде — живом, настоящем, тёмноволосом, с его искрами в глазах, где-то в Вудстоке, за каменной стеной её нового дома — её опять замутило; от него самого, от его мокрого спокойного лица, от его ровного голоса и его «жена» её трясло. Противен до дрожи. До тошноты. До белой искры перед глазами.— Джейми, — сказала она в темноту, и Нэн не сделала ни единого движения, чтобы остановить её. — Забери меня с собой. Я не могу и не хочу жить здесь с этим ублюдком.Никто не ответил. Доска ответила бы быстрее — она дюжину раз звонила мёртвым через стол, и вот когда ответ был нужен по-настоящему, линия молчала. Огонь в камине горел ровно. Нэн гладила её по волосам — единственному в доме, к чему здесь прикасались с нежностью, — и в этой комнате тоже умели молчать.Крис провёл эту ночь по-фронтовому: без сна, без жалости к себе и без ванны.Ванну он набрал — по расписанию, горячую, с солями,