вдвоём, тупое животное, — сказала она. — Нам надо поговорить.Дверь закрылась — он прикрыл её сам, осторожно, без звука. За двадцать пять лет его называли «сэром», «вашим сиятельством», «самым красивым мужчиной Англии», «повесой» — в газетах, с нежностью, — «золотым принцем», «чертой»; в него стреляли немцы, но даже немцы не додумались до «тупого животного». Он произвёл быструю опись собственной жизни и не нашёл в ней ни одного прецедента. И вместо гнева опознал в себе интерес — боевой, нездоровый, совершенно неуместный. Это его и насторожило.— Здесь есть кресла, — сказал он вслух, ровно. — Присядьте, пока будете меня казнить.Текст у неё был написан заранее, выучен и отрепетирован — он понял это по доставке: она готовилась к этому разговору, как к атаке. Часть его, та, что с детства умела всё на свете, уже отмечала качество построения фразы, и он запретил себе эту мысль, как запрещают аппетит на похоронах.Она не села. Она обмахивалась рукой — медленно, снизу вверх; серый шёлк повторял её дыхание, и одна секунда его глаз ушла на это движение. Он вернул её немедленно, но секунда была записана не туда — в тот реестр, где восемь лет лежали её коса, её ржание над его падением с пони и один сбитый вдох у алтаря. Сегодня броня держала — и он злился на неё, на броню, как на часового, переметнувшегося к противнику: единственная ночь, когда касаться разрешено, а он стоит по уставу и слушает, что он тупое животное. И тело, проклятое тело, не отличало оскорблений от её голоса: она говорила — с ним, ему, глядя на него; на четыре шага ближе, чем все восемь лет. Голод, сказал он себе. Просто голод. Он врал себе умеючно — всю жизнь учился.— Я знаю про твою дешёвую шлюху и её ублюдка, — сказала Роззи. — И, как ты, наверное, догадываешься, меня это не устраивает. Особенно когда мерзкая низкая деревенщина живёт, как королева.Улыбка не ушла с его лица — мундир не снимают посреди смотра. Голос сел на пол-октавы.— При мне ребёнка этим словом не называют, — сказал Крис. — Никогда и ни при ком. Дальше.Дешёвая шлюха, живущая королевой. Он знал про эту королеву всё: имя, возраст, чековую книжку — и то, что королева восемь лет гладила чужие простыни и от всего, что называется королевской жизнью, отказалась сама, задолго до Розмари Спенсер. Он не собирался защищать Элси вслух. Элси не нуждалась в его защите — это было одной из причин, по которым он…Он оборвал мысль, как нитку зубами.— Первое, — сказала Роззи. Она рассматривала свои ногти — идеальные, розовые, овальные; единственное в