Кошелек, сыном принесенный, был изрядно тяжел: меди куда больше, нежели серебра — того и было-то монетки две.

«Намек, чтобы не переплачивал?» — Хмуро пытался понять я, отчего так.

Или прямой совет — мол, две серебряные ласка стоит. А медь в таком деле княжичу трогать непристойно.

«Может, и так», — равнодушно забрал я себе изрядно меди в ладонь и ссыпал все на пол. И еще одну пригоршню — туда же.

А там и в коридор выглянул с лицом недовольным — и, завидев, девушку из служек, идущую по коридору, требовательно махнул ладонью.

Та замедлилась, глядючи на меня неуверенно и с опаской — невысокая, в сером платье со скромным алым узором по повороту да рукавам, с платком белым, повязанным поверх соломенных волос. Но я просто зашел в комнату, оставив дверь открытой — именно она не нужна. Даже больше — для дела лучше бы пришелся к месту расторопный служка мужского полу — мне ж для расспроса. Так что испугается, убежит — хорошо.

Только есть у меня подозрение, что «подарком», который Сав распорядился прислать, и ее назвать можно. Судя по осторожным шагам — еле слышным, но приближающимся, так оно и могло статься.

Замерла дева у входа, очи долу, да вся пунцовая стоит.

«Куп-пец», — чуть не зарычал я.

Я, развалившись на стуле, громко щелкнул пальцами, внимание привлекая.

— Мусор рассыпал. Убери, — кивнул я на матово блестящие под светом медные монетки.

— Ой! — Только увидела она рассыпанное богатство. — Мамочки родные!

— Что соберешь — твое. Или выкинь, — с изрядным пренебрежением отозвался я, поворачиваясь к столу.

На котором разложены были подорожные и иные бумаги княжича — но служка вряд ли грамотная, чтобы разобрать, чего это я их принялся изучать.

Главное, что за спиной через какое-то время началось движение — ловко принялась дева подбирать монеты. Впрочем, то и дело замирая и явно на меня поглядывая — вдруг да накинусь. Дверь, вон, оставила открытой — побаивается.

Впрочем, я себя в отражении видел — с нынешней худобой да черными волосами вид я имел угрюмый. И до того добрым лицо не было, ибо добра в жизни не так и много видал, а ныне — люд так и вовсе старается подальше обходить.

— Я собрала, барин. — Робко раздалось со спины. — Положить куда?..

Повернулся — стоит, белый платочек с монетами подобранными в руках теребит.

— Себе бери.

— Там много, барин. Не могу я столько взять! — С робким сопротивлением заявила она.

— Я сказал — бери!

— Барин добрый, — низко поклонилась она. — Может, для барина сделать что? — Поалела она щеками, да на меня взглядом стрельнула.

И зарделась еще сильнее.

— Можно. Ежели дверь закроешь. Сама решай, — изучал я ее.