— Ох…

— Угу, — поддакнул я, Лалу целуя.

Ибо освободить еще успею — а кислятину от Хозяйки Смерти чем-то сладким заесть хотелось. Устами вкусными, например.

— Надо срочно все лапы в заготовки переводить! — Требовательно ведьма заявила.

— Ага, — оторвался я только на мгновение.

— Ты не понимаешь! Тут такие зелья сварить можно — князья в ногах валяться будут!.. Вер, охальник, ты ее еще в коконе оприходуй!..

— Есть у тебя дельные мысли, Вара, даже в самый сложный час.

— Я и говорю — зелья срочно надо варить! Сила из останков в рассвет уйдет! Вер! Ты чего штаны стянул⁈. Изменщик!.. Так, не иди ко мне! Вон, лежит — ее трогай!

— Никогда изменщиком не был, — подошел да подножку сделал.

И там в коконе обратно понес, к Лале прилаживая. Да меж ними лег, обняв. У них-то руки все еще не свободны — но мне итак хорошо.

— Штаны-то чего одел?..

— Да совестно стало. Вы ж висели там, болит, поди, все.

— Заботливый, — фыркнула Вара.

— А у меня и не болит ничего.

— Молчи уж. Я все одно не разрешу. — Передумала ведьма.

— Мне тут княжна одна сказала, что ежели со смертью водиться, детей не будет. — Бросил словно невпопад.

— Есть такая беда, — дернула плечиком Вара.

— А тебе хотелось бы?

— О несбыточном не думаю никогда. Вредно это.

— Ребенка на руках покачать? Мамой звать учить?

— Вот чего ты больно делаешь, Вер?

— Так ведь можно запрет обойти. Лала от волшбы далеко стоит. Себе родит — а тебе часть радости достанется.

Вскинулась было, да много ли поделаешь в коконе паучьем? Он терпению быстро учит. А там и всерьез притихла.

— Я подумаю. Но пока не решила — под корень тебе все срезать али согласиться. Ибо кот ты гулящий, сразу видно было. — Вздохнула тяжко.

— А какая княжна тебе сказала? — Мягко спросила Лала.

— Да, что за княжна⁈ С кем ты сегодня шашни крутил?

— Она целоваться умеет хоть? Отчего у тебя губа поранена?

— Яд это, — отмахнулся я.

— На устах ее яд был⁈ — Охнула Лала.

— Нет, это от другой.

— Блудливый ты кобель!

— Сами размотаетесь, — и с тем ушел, на негодования за спиной не оглядываясь.

Вернулся, ясное дело — с сапогами теплыми да шапками. Замерзнут же. А паучья нить — лучше всякой шубы грела.

И во двор направился. Да там, после поисков, нашел пса своего. Видно было — бросился, да сломало его злой магией. А там, как ненужную вещь, подальше закинули — меж баней и забором, от взгляда укрыв.

Доставал его бережно. Потом, на вопли из сарая внимания не обращая, на огороде из обломков костер ладил.

И пса своего огнем проводил — ибо жил честно и храбро. Мало ему отведено было — но каждый день счастлив был.

Потом уже с коконами помог — изрядно притихшим и присмиревшим девам. Да на возню их во дворе принялся сидючи смотреть.