Она положила рядом с тарелкой несколько сухарей и вышла.
Я не удержался, накинувшись на еду, как только Маруся скрылась за дверью. Белый хлеб, что пекли для работников лагеря, просто таял во рту, похрустывал на зубах. Румяные корочки сухариков были для меня краше поджаренной куриной и в тысячу раз вкуснее. Я хрумкал, тщательно пережёвывая каждый кусочек, и запивал бульоном. И был почти счастлив. Сытная еда приятной тяжестью легла в желудке, потянув за собой веки, которые закрывались, точно намазанные клеем. Устроившись поудобнее на кровати, я мгновенно заснул.
Ближе к вечеру меня разбудил Яков Арнольдович:
— Просыпайтесь, голубчик, Егор Иванович, пора ужинать. Рабочий день окончен, и можно обсудить ваши планы. Маруся мне рассказала про мальчика.
— Мне стыдно просить вас об этом.
— Оставьте, — махнул доктор пухлой рукой, — я здесь давно, а ведь по-настоящему не спас ни одной жизни. Наша больница — курам насмех. Ни препаратов необходимых, ни инструмента. Так, только подлатать кого. Если на моей совести будет пара отвоёванных у смерти жизней, то и самому можно отправляться на покой с чистой совестью. Но я загрузил вас сантиментами, — усмехнулся доктор, — что же касается мальчика. Завтра он прикинется на лесоповале, что сломал руку или другое повредил. Его отправят ко мне, я сообщу о симуляции, и тогда его непременно закроют в карцер. А дальше по старой схеме. Только вот трупа мальчика у меня нет, а взрослого мужика за него не выдашь.
— А если устроить пожар? Ведь у вас даже сейчас недостача по трупам.
— Верно, — Яков Арнольдович призадумался, — а это отличная мысль! Чигуров думает, что уголовники будут мстить за Старого, всё спишут на них. Только вот потом им придётся несладко.
— Вам их жаль?
— А вам? — Выжидающе посмотрел на меня доктор.
— Нет. Вы бы знали, сколько наших «пятьдесят восьмых» умерло из-за них. Отбирают обувь, одежду, еду. Сколько рук и ног вам довелось ампутировать после обморожений? А сколько замёрзло на руднике? Всё потому, что они решили, будто им всё дозволено. Мы, как можем, защищаемся, но это мало кого спасает. Моя жалость осталась там во льду рудника и в промёрзлом бараке.
— Не говорите так, — точно маленького пожурил меня врач, — жалость, одно из чувств, которое делает нас людьми. Настоящими. Оставь вы её там, не просили бы за Пашку, а значит, не умерло в вас самое главное. После смены Фёдор Филиппович заглянет ко мне: мы обсудим вашу идею. Пока охрана отвлечётся на пожар, вас будет легче вывести. Только вот вещей для мальчонки у меня нет. Придётся снять с трупов что есть.