А Эля фыркнула, резко задёрнула штору — так, что ткань чуть не сорвалась с карниза, — и приложила ладони к животу, будто хотела этим жестом укрыть и себя, и малыша от всего, что только что случилось.

— Я ужасно психанула, — пробормотала она в тишину комнаты. — И как хорошо, что у меня парочка выходных, потому что они обещают быть очень тяжёлыми.

Она всё ещё переживала из‑за произошедшего, и каждая мысль колола, как осколок льда. Итак, теперь Скорпион знает о их ребёнке… и это вылилось в трагедию. Эля боролась со слезами, но они всё равно подступали, царапали горло, мешали дышать.

Она и подумать не могла, что выкрикнет новость об отцовстве мужчине, от которого носила ребёнка, да ещё и при всех, да ещё и с оскорблениями. Просто… дерьмо!

Если бы ему было всё равно, он бы так яростно не отреагировал на новость о её беременности. Но настоящую боль причинило то, как легко он предположил, что она спала с Алором. Будто для него это вообще не вопрос, а данность. Может, он и правда думал, что она спит со всеми мужиками вокруг? Если это так, значит, он совсем её не знает. Вообще не знает.

Эля была эмоционально вымотана, и, беспокоясь о ребёнке, приказала себе успокоиться. Она прошлёпала на кухню, налила стакан тёплого молока и выпила его маленькими глотками, чувствуя, как тепло медленно стекает вниз, чуть-чуть унимая ту ледяную дрожь внутри. Потом забралась в постель и натянула одеяло до самого подбородка, будто это был не кусок ткани, а щит, способный удержать снаружи все невысказанные слова, все обиды и все эти тяжёлые взгляды.

Но сон не шёл. Она всё время прислушивалась к каждому шороху: к отдалённому шагу у крыльца, к скрипу половиц, к далёким голосам, которые доносились сквозь приоткрытое окно. Ей казалось, что вот‑вот дверь распахнётся, Скорпион ворвётся обратно, и бесконечная буря между ними никогда не утихнет. В воображении она уже видела эту сцену: он снова что-то высказывает своим холодным язвительным тоном, она ответит, и всё закрутится заново, как сломанная карусель, от которой невозможно сойти.

Но шаги не приближались. Голоса становились тише, будто растворялись в ночном воздухе, смешиваясь с шелестом листвы и далёким уханьем ночной птицы. И постепенно напряжение в груди начало слабеть, уступая место тяжёлой, выматывающей усталости, такой, что сопротивляться ей уже не было сил. Это была не просто усталость от дня, а изнеможение от того, сколько всего пришлось удержать внутри, сколько раз проглотить слова, чтобы не сорваться.

В какой‑то момент Эля перестала вслушиваться. Мир вокруг стал мягче, звуки — дальше, а мысли — медленнее, будто кто‑то убавил громкость у самой реальности. И наконец её сморил сон. Он пришёл тихо, без предупреждения, накрыл её, как тёплое одеяло, и на несколько часов забрал с собой все тревоги, оставив только тишину и ощущение, что, возможно, завтра будет чуть легче.