«Битва только начинается», — мысленно повторила она, цепляясь за эту мысль, как за якорь. И пусть первый барьер был пробит лишь трещиной, пусть он всё ещё смотрел на неё как на врага — она не уйдёт, пока не докопается до того Скорпиона, которого знала когда‑то.
— Я не пришла читать тебе лекции, — тихо, но твёрдо сказала Эля, глядя ему прямо в глаза, не давая ему спрятаться за холодом взгляда. — И не собираюсь ничего тебе доказывать красивыми словами. Просто расскажу, как всё было. А ты… ты хотя бы просто послушай.
Он чуть прищурился, будто эти слова царапнули его по самому больному. И всё же не отвернулся. Не ушёл. Не захлопнул дверь. Просто стоял, тяжёлый, напряжённый, как натянутая струна, готовая лопнуть от малейшего прикосновения.
И этого было достаточно. Пока достаточно.
Глава 15
— Начинай, — бросил он, и слово прозвучало как приказ, а не как разрешение. Татуировка на его предплечье снова слабо вспыхнула — не ярким светом, а тревожным мерцанием, как будто сама кожа помнила, где проходит грань. Ограничители тихо щёлкнули, подстраиваясь под всплеск энергии, и Скорпион на мгновение прикрыл глаза, словно пытался удержать внутри ту самуюлирран , которая рвалась наружу.
— Говори, — повторил он, и в голосе не осталось ни насмешки, ни ярости, только пустота, опасная своей глубиной. — Но без оправданий.
Эля кивнула. Она знала: если сейчас начнёт оправдываться, он захлопнет дверь окончательно.
— Оправданий не будет, — она смотрела на мрачного, злого Скорпиона и вдруг почувствовала, как последние нити, что держали её на плаву, с треском лопнули. Плечи опустились, будто из них вынули стержень, а в груди разлилась такая глухая усталость, что даже дышать стало тяжело. Столько напряжения, столько всего навалилось на неё и этот его тон, ледяной взгляд, а поцелуй… Он её целовал. А она целовала его. Чёрт знает что! Она его целовала! Более того, она этого желала! У неё до сих пор ещё всё внутри болело от этого желания… и вот теперь, глядя в его недовольное, почти злое лицо, она просто… сдалась.
Сначала она тихо всхлипнула, потом ещё раз, уже громче, а дальше плотину прорвало: уселась на кровать, закрыла лицо руками и заревела в три ручья, щедро размазывая всю косметику, будто пыталась стереть с лица не только грим, а и весь этот безумный день. Тушь, подводка, вся её раскраска стекали по щекам живописными чёрными ручьями, превращая её в нечто среднее между космической пандой и героиней трагикомедии.
А стоило Скорпиону буркнуть что‑то про «не смей жалобить меня», как слёзы хлынули с новой силой — прямо по закону жанра: чем злее он становился, тем громче и безудержнее она рыдала, будто её эмоции решили отыграться за все те часы, когда она изо всех сил старалась держаться.