— Ба… да неужели у нас гости? — протянул он, широко улыбаясь, будто не видел ни ссадин, ни ярости, ни застывшей в ужасе Эли. — И судя по мордам, вечеринка уже началась без меня.

— Это ещё кто? — прорычал Скорпион, глядя на Рокко так, будто готов был снести и его одним ударом, если тот сделает хоть шаг ближе.

— Рокко Гонсалес, собственной персоной, — Рокко щёлкнул каблуками, слегка поклонился и снова затянулся. — А ты, стало быть, тот самый легендарный Скорпион. Слышал, ты умеешь портить настроение одним взглядом. Рад, что слухи не врут, я люблю, когда легенда соответствует упаковке.

Мужчины смотрели друг на друга: Рокко — с привычной насмешливой полуулыбкой-оскалом, будто оценивал, насколько этот ледяной воин годится для хорошей истории, а Скорпион — с холодным недоумением, будто пытался понять, как в эту сцену вообще затесался этот нелепый мужик в цилиндре, который ведёт себя так, словно драка — это просто фоновый шум.

Рокко перевёл взгляд на Элю, подмигнул ей и чуть склонил голову:

— Не волнуйся, детка, я тут. Сейчас мы всё уладим. Или хотя бы сделаем вид, что уладили для душевного спокойствия.

Он шагнул вперёд, поставил корзину на ступеньку и развёл руками, будто собирался дирижировать не оркестром, а самой этой безумной ситуацией.

— Итак, господа бойцы, предлагаю перемирие. У меня тут пирог с пряной ветчиной, три вида сыра и бутылка вина, которое, по заверениям продавца, «способно примирить даже двух вольфиан». Так что давайте сначала поедим, а потом уже будем выяснять, кто кому что должен.

Тишина повисла над двором, но теперь она была другой — не звенящей от напряжения, а насторожённой.

Скорпион посмотрел на Элю тёмно‑фиолетовыми, почти чёрными глазами. Он тяжело дышал, и эта звериная ярость, клокотавшая в нём, вдруг стала чем‑то осязаемым — она висела в воздухе, царапала кожу, заставляла сжиматься от страха. Эля никогда не думала, что испугается его, особенно после всего, что было между ними. Но она ошибалась. Сейчас она была в ужасе.

— Я знал, что тебя тянет к Алору, — процедил он, и в каждом звуке звенела не просто ревность, а что‑то гораздо более острое, будто сама реальность треснула по шву, обнажив тёмную, неровную изнанку. — Но не думал, что ты прыгнешь к нему в постель сразу после того, как мы…

Он оборвал фразу резко, будто откусил собственное слово, чтобы не дать ему отравить воздух между ними. Но яд уже был выпущен — тяжёлый, едкий, он повис между ними, разъедая всё, что они успели выстроить, превращая хрупкие воспоминания в горькую золу.

— Мне послышалось, или ты только что намекнул, что я — шлюха⁈ — вырвалось у неё, и голос прозвучал чужим, надломленным, полным ярости и боли.