— Удачи тебе, — в ответ прошептала Эля, и эти два простых слова прозвучали как самое горькое признание: она не могла сказать «не уходи», не могла удержать, не могла даже честно признаться, как сильно её пугает эта секунда, когда он делает шаг назад. Внутри всё сжималось, словно кто‑то медленно выкручивал невидимые нити, связывавшие их. Ей хотелось кричать, умолять, схватить его и не отпускать, но она лишь крепче стиснула пальцы, впиваясь ногтями в собственные ладони, чтобы не дать слезам прорваться наружу.

Алор в это время стоял в стороне и не сводил с них взгляда. В них отражалось сразу слишком многое: печаль — от того, что он видел, как тяжело им обоим, принятие — потому что он понимал: между ними есть связь, которую не разорвать ни приказами, ни расстоянием. Он опустил голову, не потому что хотел спрятаться, а потому что знал: сейчас это их момент, их секунда, и он не имеет права в неё вторгаться. Он просто ждал, готовый в любую секунду стать той опорой, которая понадобится Эле, когда Скорпион исчезнет за створками двери.

Скорпион отступил от неё резко, будто сам себя одёрнул, словно если он задержится ещё хоть на миг, то уже не сможет уйти. Он оторвал взгляд от Эли, будто насильно вырвал его, и, не глядя больше ни на кого, быстро развернулся и направился к глиссеру. Каждый его шаг звучал как приговор, как отсчёт, который нельзя остановить.

Эля смотрела ему вслед, чувствуя, как внутри разрастается пустота — холодная, звенящая, такая, что от неё хочется свернуться калачиком и просто дышать, пока она не станет чуть меньше. Она смотрела ему в след, запоминая, как он идёт, как его плечи чуть опущены от усталости, как он на секунду замирает у кабины, будто борется с желанием обернуться, и как всё‑таки не оборачивается.

«Не оборачивайся, — прошептала она про себя, хотя он не мог её услышать. — Если ты обернёшься, я не смогу стоять прямо».

А Скорпион, уже сидя в кабине, на секунду прикрыл глаза, сжимая штурвал так, будто хотел выдавить из металла хоть каплю уверенности. В груди всё горело, и это был не адреналин, не привычная боевая злость, а что‑то куда более острое и болезненное — страх. Не за себя. За неё. За то, что он оставляет её там, где не может быть рядом каждую секунду. Он знал: если сейчас выйдет обратно, если снова коснётся её, он уже не сможет улететь. А улететь было нужно. Потому что только так он мог попытаться защитить её, даже на расстоянии.

Глиссер плавно поднялся в воздух, и Эля всё ещё стояла, не в силах пошевелиться, пока «Тенебрис 7» не превратился в маленькую чёрную точку, растворившуюся в ночном небе. Только тогда она медленно опустила плечи, будто вместе с ним унесло и ту невидимую опору, на которую она неосознанно опиралась все эти дни.