Алор чуть склонил голову, будто хотел что‑то добавить, но, поймав краем глаза движение за её спиной, замер. Его взгляд скользнул к Скорпиону, и между мужчинами повисло тяжёлое, колючее молчание — такое, в котором не нужно было слов, чтобы понять: каждый из них считывает другого, оценивает, примеряет на себя роль соперника, даже если вслух они никогда этого не признают.

В комнате повисла тишина — не уютная, а напряжённая, многослойная, в которой каждый дышал по‑своему, каждый прятал свои чувства за маской спокойствия. И Эля вдруг отчётливо поняла: она стоит на перекрёстке, где сходятся три разных пути, и ни один из них не обещает быть лёгким.

Она взяла из рук Алора сумку и крепче прижала к себе, будто та могла стать щитом, хоть какой‑то преградой между ней и этим густым, давящим воздухом, в котором висели невысказанные слова, чужие взгляды и её собственная растерянность. Пальцы дрожали, и она стиснула их до побеления костяшек, надеясь, что никто не заметит.

«Соберись, — шептал внутренний голос, жёсткий, как приказ». И подумала, что у неё еще будет время обо всем поговорить с Алором.

Она опустила глаза на чёрный парик, всё ещё зажатый в другой руке, и на миг замерла, будто впервые его увидела. Затем подняла голову, и тут же поймала на себе два взгляда: один — острый, насторожённый, как лезвие, другой — тёплый, сапфировый, встревоженный, будто готовый подхватить, если она пошатнётся. От этого двойного внимания ей стало не по себе.

— Я… переоденусь, — проговорила она, и голос всё ещё звучал хрипло, но она заставила себя говорить ровно, без дрожи, будто это была самая обычная фраза в самом обычном дне. — Дайте мне пятнадцать минут.

Алор чуть кивнул, не сводя с неё глаз, и отступил на полшага, будто специально освобождал ей пространство, как будто комната и так была слишком тесной для всех троих. Его хвост медленно скользнул по полу, расслабился, но в самом этом движении чувствовалась натянутая пружина: он был готов сорваться с места по одному её слову.

Скорпион не шелохнулся, но Эля кожей ощутила, как он следит за каждым её движением — не навязчиво, не давя, но неотрывно, словно боялся, что, если моргнёт, она исчезнет. И от этого взгляда ей хотелось одновременно плакать и злиться.

Она сделала шаг к ванной, потом ещё один, стараясь ступать уверенно, не семенить, не спешить, чтобы это выглядело как решение, а не как побег. Сумка оттягивала руку, но тяжесть её была даже в чём‑то приятной: реальная, ощутимая, не похожая на ту невесомую, но давящую тяжесть, что осела у неё в груди.