Мысли Скорпиона вновь вернулись к Эле.

«Я скучал», — сказал он ей. И это было правдой, горькой и неудобной, потому что признаваться в этом даже себе было почти невыносимо. Но теперь, когда он знал всю правду, эта тоска по ней не становилась меньше — она просто меняла форму, превращаясь в что‑то более острое, более требовательное.

Он разрывался между двумя чувствами: желанием верить ей — по‑настоящему, без оглядки, как раньше, — и страхом снова ошибиться. Потому что если он откроется, а потом выяснится, что командор опять что‑то подстроил… он не выдержит этого во второй раз и потеряет контроль. А контроль был тем, что держало его на плаву всё это время.

Но теперь, зная правду, он чувствовал не только облегчение. Он чувствовал ярость — холодную, расчётливую, направленную на Викса. Тот не просто манипулировал ими. Он намеренно стравливал их, заставляя верить в худшее друг о друге. И почти преуспел.

Скорпион понимал: он не может обещать ей доверия. Не может стереть то, что сделал Викс. Но он может сделать кое‑что другое. Может защитить её. Даже если она об этом не попросит. Даже если никогда не узнает.

И с этой мыслью в груди стало чуть спокойнее. Не от того, что всё стало хорошо, а от того, что появился план. Чёткий, понятный, в его стиле. Не про чувства, не про извинения, а про действие. Про то, что он умел делать лучше всего.

«Она не лгала тогда, на самом деле не хотела меня подставить, — пронеслось у него в голове, и эта мысль падала в сознание, как тяжёлый камень, сдвигая старые, окаменевшие убеждения. — Но и не смогла ничего сделать. А Викс знал, на какие рычаги давить: Земля, лицензия, страх за близких… Он бы любого загнал в этот угол».

Но где‑то на краю сознания билась упрямая мысль: «Если Викс снова попробует использовать её… если хоть один его агент приблизится к ней — я узнаю. И тогда ничто не спасёт командора».

Он крепче сжал кулаки, чувствуя, как под кожей натягиваются жилы, а внутри, там, где обычно бурлила лирран, сейчас было только глухое, тяжёлое давление, будто энергия, не находя выхода, сама себя пожирала.

А затем он вспомнил про аэлорца, и внутри у него что‑то дёрнулось — острая, нелепая вспышка, похожая на ревность, но он тут же одёрнул себя: «Какое мне дело? У неё своя жизнь. Эверия, Мурлыка, Рокко, пациенты… Алор. Она заслужила это. Пусть будет счастлива».

Скорпион резко обернулся на тихий щелчок двери ванной и на секунду замер.

Эля вышла, кутаясь в халат, будто эта тонкая ткань могла спрятать не только наготу, но и всё, что только что произошло. Волосы были аккуратно причёсаны и заплетены в косы, в её руках был чёрный парик.