Прохор, стоявший рядом с Гордеевым, тихонько тронул его за локоть.
— Барин, — прошептал он с глубоким подозрением. — А сапоги-то опять чищеные.
Гордеев закусил губу, чтобы не засмеяться.
Генерал прошёлся по площади. Посмотрел на отставших у плетней, и отставшие вставали, кто мог, и вытягивались. Посмотрел на сараи. На колодец. Потом увидел роту.
Рота сидела у костёла, на траве, в тени, вся как есть. Люди только что поели первый раз за сутки, хлеба и каши, которые им дали в деревне, и сидели сытые, усталые, сонные. В еловых ветках, которые так никто и не снял. Сафин чистил «Гульнару». Тяпка спала, положив голову Тихоне на колени. Ксавер в белом колпаке и в немецком мундире сидел рядом с Прохором и чистил ему картошку.
Генерал остановился. Посмотрел. Лицо его медленно наливалось краской.
— Это что такое? — спросил он адъютанта, не понижая голоса.
Адъютант что-то зашептал ему. Генерал выслушал и пошёл к роте.
— Кто старший?
Гордеев встал. Рота за его спиной встала тоже, без команды.
— Подпоручик Ветлугин, ваше превосходительство. Командую ротой.
Генерал оглядел его с ног до головы. Грязные сапоги, рваную шинель, перевязанную руку, ветку за кокардой. Потом поднял глаза на кокарду.
— Что это у вас, подпоручик? — Он ткнул пальцем в веточку. — Что это за маскарад? Почему ваши люди в ёлках, как ряженые на Святки?
— Маскировка, ваше превосходительство. Благодаря ей рота здесь, а не в Германии.
— А это? — Палец генерала переехал на Ксавера.
— Пленный, ваше превосходительство. Повар. Сам пришёл. С кухней.
Ксавер, поняв, что речь о нём, встал, снял колпак и поклонился генералу, широко и дружелюбно, как кланялся, наверное, гостям в своём трактире в Розенхайме. Генерал посмотрел на него так, будто ему поклонилась корова.
— Почему подпоручик командует ротой? — спросил он. — Где ротный командир? Где батальонный?
— Капитан Бобрищев убит на переправе шестнадцатого. Перед смертью передал мне роту. При свидетелях: фельдфебеле роты и прапорщике Зимине. Батальонного я не видел с утра шестнадцатого.
— Фельдфебель! — сказал генерал.
Кержаков шагнул вперёд. Генерал невольно поднял голову, потому что иначе смотреть на него было нельзя.
— Что говорил капитан?
Кержаков набрал воздуху и отчеканил, громко, медленно, на всю площадь, слово в слово, как повторял тогда, у ольхи:
— Роту принимает их благородие подпоручик Ветлугин. Не старший унтер-офицер. Не вы. Он. Повторите. Я повторил.
Кто-то у плетня хмыкнул. Генерал побагровел.
— Достаточно. — Он повернулся к Гордееву. — Подпоручик. Вы понимаете, что вы натворили? Пять суток вы самовольно, без приказа, без связи со штабом, водили роту по неприятельской территории. С германской подданной в проводниках. С германским пленным при кухне. Вы оставили свою дивизию…