Ханна увела роту в осоку на южном краю острова. Там, у самой воды, между кочками, рос рогоз выше человеческого роста, и в нём была вода по плечи, тёплая, затхлая. Люди легли в неё. Раненых положили на кочки и накрыли сверху мхом и рогозом. Головы закрыли тиной. Тихоня лёг с Тяпкой на руках, прижав её морду к своей шее.
Цепь прошла по острову за час. Гордеев лежал в воде и слушал. Слушал, как трещит орешник. Как перекликаются немцы. Как кто-то совсем близко, шагах в пятидесяти, на краю осоки, остановился и долго мочился в воду, насвистывая. И как хрипло, басом, подала голос старая собака. Та самая, Хека. Она шла с цепью, на поводке у кого-то из лесников, и брала след плохо, неуверенно, будто ей было уже всё равно.
Тяпка у Тихони на руках услышала этот голос и задрожала. Всем телом. Но не заскулила.
Цепь ушла на запад, вдоль острова, к валу. Голоса стихли. Люди лежали в воде ещё полчаса, на всякий случай. Потом стали выползать.
* * *
В полдень Гордеев с Ханной вышли на восточный край острова.
Там орешник поднимался на песчаный бугор, и с бугра, сквозь березняк, была видна дорога. Лесная, мощёная, она шла из леса на юго-восток, к границе. Шагах в шестистах от бугра она выходила на перекрёсток, и на перекрёстке стоял немецкий сборный пункт. Гордеев видел его в бинокль. Палатка. Стол под деревом. Телеги. Полевая кухня, дымящая трубой. И вокруг всего этого — пленные. Сотни. Сидели прямо на земле, на траве, на обочинах, серыми кучками, без ремней, без фуражек, и немцы стояли над ними редко, лениво, опершись на винтовки, потому что стеречь было незачем.
А по дороге из леса шла ещё колонна.
Шла в ногу. По четыре в ряд, как на учениях, с офицерами на своих местах. Впереди шёл полковник. Пожилой, седой, прямой, с белым полотенцем, привязанным к шашке. Он нёс шашку перед собой, как несут икону на крестном ходу, и смотрел прямо перед собой, ни на кого. За ним шёл знаменщик без знамени, с пустым древком. За знаменщиком батальон. Может, два.
Немцы на перекрёстке подошли к полковнику. Он остановился, отстегнул шашку с полотенцем и отдал. Немецкий офицер взял её, козырнул. Полковник козырнул в ответ. Потом колонна свернула с дороги на траву и стала садиться, ряд за рядом, медленно, как садятся очень усталые люди.
Гордеев опустил бинокль.
Он знал цифры. Знал, сколько их будет к вечеру, сколько к концу недели. Знал, что этот полковник, наверное, хороший человек и честный офицер, который сделал то, что считал единственным разумным. Вывел людей из-под пушек. Сохранил им жизнь. И знал, что из этого батальона домой вернётся хорошо если половина.