— … взял и поцеловал бы ее. Руку ведь можно?
Ответить я не успела, как и подумать, потому что Сокур поцеловал. Горячо и страстно, в середину ладони, затем коснулся губами подушечек ладони, каждого пальца со внутренней части кисти и каждой фаланги пальца. Дыхание на коже было горячим, его губы были еще горячее. Мужчины раньше целовали мне руку, но лишь тыльную сторону, и совсем не так, как делал сейчас Сокур. В его исполнении поцелуи рук выходили не совсем приличными.
…совсем неприличными, завораживающими, чарующими. Я не могла пошевелиться, ощущая как обжигающие ожоги от мужских губ горячими пульсирующими стрелами расходятся по руке и далеко за нее, коварно дотягиваясь до закрытых платьем точек.
Я бы не разрешила, если бы знала… Но было поздно. Из открытой двери купальни шел влажный прохладный воздух, оседая на все еще влажных волосах.
— А запястье? Оно ведь почти рука. Можно?
Он зачем-то спрашивал, но моего ответа не дожидался. Пальцы скользнули ниже, губы горячо прижались к запястью. Оно вдруг оказалось таким чувствительным, что я ахнула и попыталась отдернуть руку. Но Сокур меня не отпустил, просто вернул руку к себе на щеку и снова потерся о пальцы.
— Пока стоял за дверью, — он шептал мне куда-то в запястье, — представлял, как зайду и…
Теперь он прижался ко мне грудью, и ниже, зажал бедрами, припирая к стене совсем настойчиво, нахально, на грани наглости, а на самом деле — уже за гранью. Недопустимо для высокородной, категорически недопустимо для леди, а еще больше — страшно для меня самой. Развеивая очарование, внутри кольнуло негодование с примесью обиды. Он принимает меня… За кого? Я возмущенно затолкалась, отталкивая парня.
— Хватит! Остановись! Стоп! Отпусти немедленно!
Сокур замер. Я толкала его, пока он не убрал руки и не выпустил меня.
— Если у тебя, у вас, — тяжело дыша, я взяла официальный тон, — серьезные намерения, тебе… вам следует обсудить их с моим отцом! Если он одобрит…
— Марта… Это невозможно.
— Через десять лет!
— Марта…
— Других вариантов нет!
Зацелованная им рука дрожала. Подхватив подол, я поспешно удалилась в комнату.
— Марта. Давай поговорим. Марта…
Стою около ее двери, прислонившись лбом к деревяшке и повторяю одно и то же на разные лады. Сам себе напоминаю выученную бесполезным фразам птицу, которой очень хочется надавать по голове. Не заметил, как увлекся: не то слово, не то действие, и спугнул. Придурок.
— Пожалуйста, выйди. Я больше не буду, — снова попытался, подавляя смятение. Морщусь, отчетливо чувствуя, как повторение одного и того же становится всё более безнадежным.