— А, да? Точно… Нрав у меня поганый, шутки не смешные, требования высокие, всё не то, не те… Слышала такое? — На этот раз Кирел мимолетно улыбается, так, что непонятно шутит или нет. Только теперь в его улыбке я слышу далекое эхо тона Сока, легко говорящего, он безнадежный вариант, а еще…
Вообще-то, я однолюб.
Губы дрожат, в глубине глаз стеклянно звенят, а затем вырываются наружу слезы. Осколки на ходу царапают и щиплют веки изнутри, сразу превращаясь в сплошную соль. То ли горе, то ли счастье, то ли безнадежность длиной в сто сорок лет.
— Не плачь… В твоих глазах боюсь увидеть я печаль…
Почти ничего не вижу от слез, кроме силуэта, который под слезами вытягивается все выше.
— Кольцо пусть будет с тобой, напоминает немножко. О нем, не обо мне… — у Кирела тихий голос. — У тебя все впереди. Боль пройдет, не плачь… Я счастлив, что дождался. Я и прожил столько, чтобы дождаться, встретиться с тобой снова… Должен был, чтобы… Не плачь.
— Сок… — закрываю лицо руками, сжимаюсь в комок, и не вижу ничего, не могу видеть. Обе ладони мокрые.
— Извини… Не надо было тебе знать, но на какую-то часть я все тот же эгоистичный поганец… — слышу рядом с собой. — Теперь пора. Вспоминай иногда… Будь счастлива. Прощай, спасительница.
До меня не сразу доходит последняя фраза.
— Сок! Не надо!
Его рука невесомо касается моих волос и тут же тает вместе с прикосновением. Тает сад, запах шарлотки, сам Кирел. Тает всё. Я оказываюсь около родительского дома. Вокруг ярко горят пятна пурпурного вереска, мирно лежат полотнища почти тех же лугов, а небо уже другое. И дом родительский другой, ужасно другой. Он больше не мой, другой Марте принадлежит — той, что уходила, не той, что вернулась. Что делать этой Марте, я не знаю.
— Леди Марта, дочь верховного мага Криса?
Сначала я принимаю подлетевшего Ворона за Рейтора, но постепенно сквозь пелену слез осознаю — не он. Передо мной незнакомый и уже седой Ворон-вестник. На черном форменном мундире черными атласными нитками вышит знак V — летящая птица. Похоже, поджидал меня.
Едва киваю.
— Да. Я…
То ли шепчу, то ли хриплю. Голос не слушается. Сейчас я все делаю едва, большая часть меня просто не функционирует. Я как будто здесь, и не здесь. Я — не я.
Вестник с низким поклоном подает письмо.
— Ваша весть.
Краем полупогасшего сознания успеваю определить, что кланяется он чересчур почтительно, и говорит торжественнее, чем они говорят обычно. Успеваю определить, и не делаю никаких выводов — сейчас у меня нет сил ни реагировать, ни анализировать. Машинально принимаю из открытой папки сложенный бумажный квадрат. Письмо очень желтое, хрупкое, заметно старое. Даже запечатывающий края лак покрылся сетью мелких трещинок, хотя письмо не вскрыто. Вестник не улетает, он с заметным любопытством наблюдает за мной, вытягивая шею. Бросаю в его сторону недоуменный взгляд. Мужчина тут же сконфуженно кланяется, мгновенно обращается, и улетает, оставляя меня одну.