В меня влили содержимое нескольких лугов, прежде чем я перестала выкашливать легкие.
К середине зимы дела потихоньку пошли на поправку. Постепенно я стала дышать без явного свиста. Могла встать без падения, стала способна подойти к окну, посмотреть на бело-серый пейзаж. Даже смогла несколько минут почитать учебник.
— Отец обещал привести к обеду гостей, намекнул, что девочкам должно быть интересно. — Мама подошла со спины, погладила по голове. — Фасолинки всполошились. Полагаю, будут юноши. Составишь им компанию? Им нужна помощь старшей сестры.
«Помощь…»
Я улыбнулась.
— Конечно…
Согласие отозвалось эхом ненарушаемого правила — не отказывать в помощи, но не просить о ней. Я уже была в шаге от решения, но еще не была готова.
К весне я немного окрепла. Мама просила помощи, и я пересаживала с ней цветы, вышивала с сестрами, участвовала в домашних спектаклях, помогала папе с документами, а Демису — со стройкой дома, училась, снова начала ходить. Я щедро дарила семье время, и решалась на следующий шаг.
Решиться не было просто.
Тысячи тысяч дев покидали родительский дом, чтобы войти в дом нареченного, но вряд ли кто-то из них уходил во времени на сто сорок лет назад, где «никогда больше не увидеть» означало само себя без вариантов. Никогда.
Или — или, без вариантов.
Даже если захочешь, даже если передумаешь — никогда. Я читала о возможностях вернуть несколько дней, но несколько лет — нет, такого не было. Не родилось магов, умеющих создавать такие порталы. Не существовало таких артефактов, слов и способов. Реки не текут вспять, мир не крутится в обратную сторону, а у магов нет возможностей прыгать туда-сюда по годам, как кузнечикам по траве. Озеро стало исключением, о котором никто не знал. Сокур узнал от меня, я — от Кирела. Зачем, как и почему — о том ведал только Порядок.
Весной мне начали подсовывать юношей. Они появлялись как бы случайно: кто-то приходил с отцом «по делам», кто-то ненароком оставался на обед, на который обязательно приглашали меня. К кому-то наносили визит мы, и уже на месте я понимала — смотрины. Я продолжала думать и говорить о Сокуре, всех сравнивала с ним и каждый раз выходило в пользу Сокура. Один был не высоким, другой не рыжим, третий — не смешным. Четвертый неправильно складывал губы, у пятого оказались толстые пальцы, шестой не справился с жонглированием.
Если по первости меня сочувственно слушали и поддерживали, на четвертый месяц это прекратилось. Упоминания о Сокуре и Киреле попали под негласный запрет. Мама реагировала уговорами переждать или переводила тему, папа отмалчивался, а то и вовсе предпочитал не слушать. Арина с Мириной завидовали, что я страдаю по большой любви. Они тоже хотели страдать, изо всех сил делали вид, что плачут перед сном в подушку, и пытались выбить из папиного ученика хоть одно письмо, которое можно было бы под ней прятать. Единственный, кто не пытался меня переубедить и молча поддерживал — Демис. Оказалось, что мы уже выросли из ссор и стали способны слышать друг друга. Демис был влюблен, и, как мне казалось, понимал.