Стены дома светлые, а в каждом углу стоят большие горшки с живыми растениями. Мама любит с ними возиться, поэтому папа нанес экземпляров со всех уголков света. У нас растут экзотические фиолетовые лианы с юга, раскидистая гордая амбирия с ярко-желтым чешуйчатым стволом, утонченные риерии, у которых цветы похожи на бабочек и даже колючий злой кактус, похожий на трезубец. Кактус охраняет вход в подвал, где я когда-то пела призрачному муравьеду. Стоит только зазеваться, как один из зубцов прихватывает своими колючками рукав, а если не повезет, то и кожу на руке.
Я оглядываю трезубец, как будто не видела его раньше. Что-то вместе со мной смотрит на него. Может взгляд Рейтора, может Тара, может Сокура — я немного перехватила взгляды каждого. Рейтор категорически не понимает, для чего такой кактус в принципе нужен и предлагает порезать на куски. Остатки скормить скоту — хоть какая-то польза. Таран чешет затылок и добродушно машет лапой — пусть живет. Сокур внутри меня от души смеется над трезубцем и предлагает использовать его в качестве вешалки.
Опять накатывают слезы, которые я глотаю.
— Марта, ты? — окликает меня мама откуда-то из зала. Мама слышит шаги всех и различает их издалека. Может определить даже папу, хотя он и ходит неслышно. Судя по голосу, мама занята.
— Я, — откликаюсь. Стараюсь сделать голос обычным, приподнять из пропасти безнадежности, чтобы мама ничего не заметила.
— Как прошли занятия в оранжерее?
— Как всегда… — откликаюсь.
Это все, что я могу сказать. И это правда.
Как прошли занятия, я припоминаю с трудом. Да, я же разрушила оранжерею, и магистр Араринт ругался… Но то было давно, практически в прошлой жизни. Мама не ведает, не может ведать, сколько дорог за прошедшие дни прошла ее дочь, сколько лиц встретила; не знает, что я успела поручиться за преступника и уйти за Денир. Она не может знать, поэтому спокойно занимается делами.
Не представляю, рассказывать ей или не стоит. Рассказывать ли кому-то?
— Дай Агею морковь, — просит мама, — на столе лежит. Он хорошо себя вел, не брыкался, я ему обещала.
— Хорошо.
Агей — наш буйвол. Я забираю пучок моркови со стола, иду в стойло и кормлю Агея. Сую ему овощи, застываю, глядя в точку и прихожу в себя только когда Агей влажно облизывает мне уже пустую руку. У него белая морда и такой длинный язык, что Агей залезает кончиком в собственные ноздри. Я вспоминаю быка Тарана — Ингея… Кажется, он остался у Аринии.
Сто сорок лет назад…
Агей поворачивает голову и смотрит голубым глазом крайне вопросительно.
— Тяжело, Аг… Понимаешь? Ноет так, что выть хочется… — тихо жалуюсь на боль хотя бы ему. Буйвол понимающе дышит мне в руку. Ему приходится таскать тяжести, он точно знает, что бывает непросто.