— Начхать! — заявляю непреклонно. — Мне лишь бы поршень обратно не пошёл и чтобы пистоль долговечный был. А от таких ударов со временем поразбивается всё.

На мои рассуждения профана мастер буркнул, что бронза не расколется, но обещал доработать.

— Приходите завтра, Ваша милость.

Моя милость соглашается.

Приехал с Паулой на дежурной повозке. Выпрашивать карету у отца даже не помышлял. Знаю я его манеры. Сначала дотошно выяснит что, зачем и почему. В форме изматывающего допроса. Обязательно найдёт повод для недовольства. В результате всю душу вытащит, затем потопчется на ней всласть, поизмывается. Добро бы в итоге разрешил, но не-е-т, ещё чего! Перебьёшься, Стэн.

Дальше просто. Слез, как только увидел свободного извозчика. Кошелёк-то набит монетами. И вот я у заждавшегося меня мастера Блума.

— Могу ли я рассчитывать на премию, Ваша милость?

— Можешь, — милостиво соглашаюсь. — Пару крон могу выделить. Но сдачу с золотого дашь мелочью.

Мне разменять надо. Золотые — это для серьёзных покупок. На повседневные нужды медяки нужны. Премию выдал на месте, а основную сумму — только когда получу готовый пистоль.

На сетования мастера по поводу моей скупости даю расклад:

— Во-первых, со временем мне понадобится ещё. Не меньше пары. Во-вторых, по мере износа, ты будешь их ремонтировать. Изделие уже знакомое, поэтому тебе будет намного легче. Это я потребую с тебя скидку.

— Если сразу пару закажете, сделаю за двадцать золотых, — мастер долго не раздумывает, а я сразу понимаю, что он совсем не в накладе и в настоящем заказе.

С подсказки предка стреляю наудачу:

— Если не найду мастера, который сделает за пять золотых, — Блум от этих слов мрачнеет, но я не останавливаюсь, — или за три.

По реакции мастера ясно вижу, что попал.

— Не найдёте, — Блум хмурится. — В Гронксе точно не найдёте.

— Королевство большое, и я не собираюсь жить здесь как собака на привязи. Ещё немного — и стоимость пистоля обошлась бы мне ровно золотом по весу.

— Не преувеличивайте, Ваша милость.

— Преувеличиваю, — соглашаюсь, — но не сильно.

Наговоришь человеку гадостей, и на душе сразу становится легко и благостно. Если по делу, конечно. «А какая самая невыносимая и противная гадость, которую можно сказать любому?» — вдруг вопрошает предок, и я навостряю уши. По интонации чувствую: мне сейчас поведают сакральную истину. «Это неприглядная правда о самом человеке. То, что он, бывает, скрывает от самого себя. Вот тогда он начинает дёргаться, как насекомое, пришпиленное иголкой».

Еду в замок и обдумываю. Сопоставляю со своим небольшим, но таким насыщенным неприятностями жизненным опытом.